Гарлем, или Утрачено в переводе / Александр Генис :: иностранный язык :: Истории

story Александр Генис иностранный язык 

Гарлем, или Утрачено в переводе

Чем родной язык отличается от заливного
1
Перебираясь в Америку, я не беспокоился об английском. Родной язык меня тревожил больше иностранного. Как все, кто никогда не был за границей, я знал, что попавшие туда соотечественники забывают родную речь и говорят, словно герои «Войны и мира», на

2
Регулярные лингвистические баталии не могли не привести к результатам. С каждым днем я все глубже вникал в тело и душу языка, конечно — русского. Любуясь его синтаксисом, я, скажем, просто млел от деепричастий. Благодаря им предложения умеют складываться, как чемодан, в который, если как

3
Учась в школе, я твердо знал, что мне никогда не пригодится устный английский, ибо говорить на нем было решительно не с кем. Будучи в этом отношении мертвым языком, вроде латыни, английский предназначался исключительно для чтения всего того, что было недоступно в русском переводе. Мой отец,



Подробнее
Чем родной язык отличается от заливного 1 Перебираясь в Америку, я не беспокоился об английском. Родной язык меня тревожил больше иностранного. Как все, кто никогда не был за границей, я знал, что попавшие туда соотечественники забывают родную речь и говорят, словно герои «Войны и мира», на макароническом наречии, мешая слова и путая ударения. На этот случай я припас для чужбины четыре тома Даля, выменяв словарь на зачитанный восьмитомник Джека Лондона — из расчета два к одному, как меняли доллары на рубли по официальному курсу. Английскому я давал две недели, от силы, делая скидку на варварский американский диалект, — три. В конце концов, я уже и так знал английский, уча его по настоянию отца. Сам он выписывал и с отвращением читал газет}* британских коммунистов Daily Worker, но только до Пражской весны, когда власти запретили этот орган вместе с Дубчеком. Вместо прессы мне достался адаптированный томик Уильяма Сарояна. Сокращенный до полной невразумительности, он внушал уверенность в собственных познаниях и сомнения в умственных способностях американцев. Судя по Сароян}7, с ними ничего не стоило договориться, ибо беседа ограничивалась диалогом: — Кофе будешь? — Конечно. Тем страшнее был удар, обрушившийся на меня в Америке, когда я впервые услышал по радио прогноз погоды. Ураганная речь диктора не показалась мне ни членораздельной, ни английской, ни человеческой. До меня дошла жуткая правда: как Паганель, перепутавший португальский с испанским, я выучил другой язык. С той, конечно, разницей, что мой английский существовал лишь в школьной реальности, где знали, как перевести «пионерский лагерь», «передовой колхоз» и «переходящее знамя ударника». Это значило, что в Америке предстояло все начать заново, и мне было хуже, чем другим, ибо я мнил себя писателем. В эмиграции я обнаружил, что лучше всего английский дается детям, таксистам и идиотам. Вторым язык был нужен для работы, первые и последние не догадывались о его существовании. Стремясь к общению и добиваясь его, они тараторили все, что попало, до тех пор, пока их не понимали. — Для них язык, — утешал я себя, — средство транспорта, вроде джипа, доставляющего к месту без выкрутасов грамматики, которая оставляла меня немым. Начиная фразу, я уподоблялся сороконожке, задумывавшейся о том, с какой ноги начать свой марш и какой его закончить. Не удивительно, что вместо английского у меня изо рта вырывались шум и ярость. Со словарем вышло не лучше. Купив и помяв первую машину, я обратился в мастерскую с просьбой починить разбитое крыло. — Wing fix, please, — сказал я, помахав руками для внятности. — С этим — в зоопарк, — отрезал слесарь, веселясь за мой счет. Спрашивается, у какого Шекспира или даже Сарояна я мог узнать, что эта часть автомобиля называется fender? Завидуя тем самым идиотам, которые начали с нуля и обошли меня на три круга, я понимал, что должен брать с них пример и пользоваться только готовым. Язык составляют не слова, а фразы, склеенные до нас и вместо нас ситуацией и телевизором. Общение на все случаи жизни напоминает обои с уже нарисованными ягодами, цветочками, а иногда (сам видел) библиотекой. — Если говорить не о чем, — злился я, — то можно говорить ни о чем, обмениваясь универсальными формулами: «Have a nice day». Придя к этому упрощавшему жизнь вывод}7, я опробовал новую тактику на соседке. Милейшая фрау Шпигель, певшая Шуберта за стеной, принадлежала к австрийском}7 колену7 евреев, бежавших от нацистов и осевших на севере Манхэттена. Здесь вырос и Генри Киссинджер. Он до сих пор не сумел избавиться от сильного немецкого акцента, которого напрочь лишен его родной брат. — Как так вышло? — спрашивали его журналисты. — Я — тот Киссинджер, — отвечал брат, — который не только говорит, но и слушает. Беря с него пример, я решил хотя бы по-английски говорить мало и не умничать. Поэтом}7, когда Шпигель, встретив меня на лестничной клетке, сказала что-то непонятное, я вежтиво посоветовал ей «иметь хороший день». Лишь со второго раза я понял, что у нее только что умер муж. Придя в ужас, я зарекся говорить штампами, из которых, собственно, и состоит нормальная речь. К тому же, страдая от авторского самомнения, я мечтал перейти на чужой язык целиком, а не в той обрезанной форме, что исчерпывается разговорником. Я стремился донести себя до собеседника, не расплескав, и вламывался в английский, избегая очевидного, натужно переводя шутки и ломая язык. — Раз не Уайльд, — надеялся я, — буду Платоновым. — Скорее уж Тарзаном, — говорили добрые друзья, включая детей, идиотов и таксистов.
2 Регулярные лингвистические баталии не могли не привести к результатам. С каждым днем я все глубже вникал в тело и душу языка, конечно — русского. Любуясь его синтаксисом, я, скажем, просто млел от деепричастий. Благодаря им предложения умеют складываться, как чемодан, в который, если как следует надавить, удается засунуть еще одну пару носков или забытую зубную щетку. Но можно все выкинуть, и тогда в опустошенном эксцентрикой чемодане болтаются одинокие назывные предложения: «Ночь», или — «Улица», а также — «Фонарь» и «Аптека». Попав в тотальное окружение, русский впервые заиграл для меня нарядными, тайными и нелепыми нюансами. В своей среде они стерты, как пушка в Пушкине или толстый в Толстом, в чужой — лезут наружу. Открыв русский заново, я с ужасом убедился в его категорической непереводимости. И все потому, что в Америке у меня в голове поселился любознательный карлик. В клетчатых штанах и бейсболке, он был одет, как мой отец. Стараясь не выделяться, он наряжался, словно янки из провинциальной оперетты. Карлик не давал мне покоя, желая знать, как выразить на английском все, что я говорю и думаю. — Что значит, — интересовался он, — когда русские на вопрос «кофе будешь?», отвечают: «да нет, пожалуй»? — Проще не бывает, — объяснял я, — это значит, что в принципе я люблю кофе и не прочь выпить чашечку, но не сейчас, а впрочем, пожалуй, выпью. Р1ли нет. Карлик не отставал, мучаясь из-за суффиксов. Он не мог себе представить даже родственника, которого ему придумал Бахчанян: «лилипутигце». Общаясь с одним карликом, я не заметил, как в голове завелся другой, который тоже хотел все знать, но уже по-русски. («Лечиться надо», — заметила жена, дочитав до этого места.) В кепке и тапках, он постоянно проверял меня на вшивость, застав.ляя переводить с виду простое, а на деле — невыразимое. Взять, скажем, ученую монографию «Mind of its own», посвященную культурной истории пениса. Автор назвал книгу- цитатой из Леонардо да Винчи, который, как все, был увлечен секретами этого органа. «Когда он спит, — писал гений, — я не сплю, когда я сплю, он не спит». Переводя четыре простых английских слова, я страдал целый день, пока не нашел три русских, еще более простых: «Себе науме». Чтобы отдохнуть от интеллектуального штурма, я включил самый смешной сериал всех времен и одного — английского — народа: «Fawlty Tower». Владелец отеля, долговязый грубиян Фолти, которого играет великолепный Джон Юшз, довел строптивого постояльца до инфаркта. Чтобы избежать скандала, труп пришлось спрятать в корзину7 с грязным бельем. И тут за гостем пришли родственники. — Где он? — спрашивают они хозяина. — Тут, — говорит Фолти, показывая на корзину. — Что он там делает? — с ужасом восклицают близкие покойника. — Not much, — честно отвечает хозяин, вкладывая в эти слова всю могучую недосказанность англосаксонской культуры и ее языка. Как же перевести эту короткую реплику7? «Ничего» — верно, но не смешно. «Не много» — и не верно, и не смешно. Средний вариант — «Ничего особенного» — втягивает в метафизические спекуляции на тему некротических явлений: получается, что покойник все же чем-то занят. Потерпев судьбоносное фиаско, я понял, что этот минутный эпизод невозможно перевести, не поменяв регистра остроты, смысла мизансцены, ее героев, их манеры и национальную традицию. — На любом языке, — вывел я для себя, — стоит писать только непереводимое. Струтив, я предпочел русский.
3 Учась в школе, я твердо знал, что мне никогда не пригодится устный английский, ибо говорить на нем было решительно не с кем. Будучи в этом отношении мертвым языком, вроде латыни, английский предназначался исключительно для чтения всего того, что было недоступно в русском переводе. Мой отец, например, пренебрегая оригиналом, прочел по-английски «Триумфальную арку» Ремарка и «Мемуары» Казановы. В Америке эти эзотерические навыки оказались ненужными, а нужными я и сейчас не обзавелся, не зная, как говорить с простым народом. Я жму руку водопроводчику, чтоб не показаться снобом, и не спорю о цене, чтоб не показаться жмотом. Лишь однажды, разглядывая счет в 400 долларов за починенный кран, из которого все равно капало, я попробовал напроситься к мастеру в ученики, но он меня не взял. Зато с левой интеллигенцией (правой я никогда не видел) найти общий язык оказалось — раз плюнуть. Мы подружились на пикнике в День независимости. Свой национальный праздник тут отмечали, как мы — Седьмое ноября: потешаясь над властью. Среди гостей были актеры и музыканты, евреи и арабы, вегетарианцы и лесбиянки. Среди гостей не было охотников, скорняков, полицейских, республиканцев и русских, кроме меня, что не считается, потому что я уже научился голосовать за демократов. И еще здесь не было американских флажков, хотя левые в Америке считают себя не меньшими патриотами, чем правые. Они тоже любят родину и не стесняются ей говорить, что думают. Наши люди. Ближе других я сошелся с писателем Ларри. Родившись в Южной Африке, он с детства ненавидел апартеид, боролся с неравенством и, сочувствуя нашей истории, предпочитал, как Окуджава, Ленина Сталину7. Но меня больше интересовало не наше прошлое, а его. — А в Кейптауне, — спрашивал я, — у вас слуги были? — Практически нет, — отвечал Ларри, не чутя подвоха, — няня, шофер, сторож, кухарка. Ведь родители считались либералами и во всем себя ограничивали, когда дело касалось афроамериканцев. — А почему7 — «американцев»? — Потому7 что, — отрезал Ларри, — в Америке слово на «н» не говорят. Разве что республиканцы. Усвоив урок политкорректности, соотечественники обходили табут, называя негров «шахтерами». Меру нашего расизма лапидарно определил Довлатов. — Приходя на радио «Свобода», — говорил он, — с белым охранником я здороваюсь, а с черным еще и раскланиваюсь. Боясь обидеть, да и просто боясь, мы относились к неграм с ужасом, не исключающим болезненного интереса и отчасти зависти. — Негры, — считала русская Америка, — бедный и привилегированный класс, играющий в США ту же роль, что пролетариат в СССР. К нам негры относились не лучше. — Такая милая, — говорила жене ее чернокожая коллега, — а замуж вышла за еврея. Пятидесятница Анджела знала и не забыла, что евреи распяли Христа. Но вышло так, что именно она стала моим проводником по интимному7 миру черной Америки, когда я упросил ее взять меня в гарлемскую церковь. В обычной жизни негры считались утрированными американцами — они казались нам непонятными вдвойне, тем более там, где белых не бывает. Дощатые стены церкви украшали библейские картинки. Черными изображались все персонажи, кроме дьявола. Он был белым, во фраке, с хвостом и в цилиндре. По случаю воскресенья прихожане тоже надели все лучшее. Напоминающий школьного тренера моложавый пастор лучился приветливостью. — Покажем белому7 гостю, — представляя меня, сказал он пастве, — как мы славим Бога, ни в чем себе не отказывая. И показали. Служба, начавшаяся на благостной ноте, вскоре стала азартной. Вся церковь пустилась в пляс. Многие, даже старушки, впали в транс и исходили пеной. Пастора били корчи, открывавшие путь к глоссолалии. Он заговорил, потом закричал и, наконец, запел на ангельских языках. Священнику уверенно вторила паства. Как и все остальные, я ничего не понимал, но в отличие от остальных, чувствовал себя категорически посторонним, еле скрывая стыдное этнографическое, как у Миклухо-Маклая, любопытство. Праздник кончился, как начался: тихим стройным псалмом, но теперь все изменилось. Меня обнимали и поздравляли прихожане. Анджела даже пригласила в гости. — Ничего, что еврей, — подбодрила она, — Бог, наверное, всех простит. Я устало \7лыбался, будто сдал вступительный экзамен, только не понятно — куда. Нью-Йорк
Истории,Александр Генис,иностранный язык
Еще на тему
Развернуть
Интересно.
Если любишь почитать - есть ешё
В.Лобас. Желтые короли. Записки нью-йоркского таксиста
И в кайф и познавательно.
e-Blan e-Blan 07.02.201820:26 ответить ссылка 0.2
прочитал , только вот нахуя ?
ToptbIGa ToptbIGa 07.02.201821:39 ответить ссылка -1.1
Тот же вопрос. Но было приятно читать.
По пункту 2
Все кто заявлет о непереводимости некоторых фраз на русском, либо неграмотны, либо ура-патриоты, кричащие о великости и могучести изыка, идиоты то бишь. Есть конечно сложнопереводимые идиоматические выражения, но таких в то же время и в анлгийском полно.
Если честно раздражает такая позиция.
Даи весь опус ни о чём, про иммигранта, который не может влиться в новую среду.
MrRichard MrRichard 07.02.201821:55 ответить ссылка -2.9
От таких от филосухов полный брайтон
Tyekanik Tyekanik 07.02.201823:40 ответить ссылка 0.0
Только зарегистрированные и активированные пользователи могут добавлять комментарии.
Похожие темы

Похожие посты
Футбол на иностранных языках везде звучит одинаково, но не в Америке НОВЫЙ 2015 ГОД ВНЕСЕТ БОЛЬШИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ЖИЗНЬ РОССИЯН!
WATISHKO
KONSTANTIN КШАПА ПРО еОЛЬДЕМОРТА
еОЛЬДЕМОРТ
целый год смотрит]
UA ЗАДНИЦУ КАКОГО-ТО ЧУВАКА, А ПОТОМ ПРОИГРЫВАЕТ КАМНЮ
<£>'-
УШ
1 &ОЛЬДЕМОРТ ]
1 ЛАДНО, ХОРОШО, КАК
I хвост его ВООБЩЕ
(НАШЕЛ? БЫЛ Ли
(вольдеморт (ПОСТОЯННО В ОБРАЗЕ (МЛАДЕНЦА, U ХВОСТ
обходил все приюты В Аиглии и СПРАШиВАЛ, ЕСТЬ ли ТА
подробнее»

floccinaucinihilipilificationa Смешные комиксы,веб-комиксы с юмором и их переводы перевел сам Гарри Поттер фильмы волд

КШАПА ПРО еОЛЬДЕМОРТА еОЛЬДЕМОРТ целый год смотрит] UA ЗАДНИЦУ КАКОГО-ТО ЧУВАКА, А ПОТОМ ПРОИГРЫВАЕТ КАМНЮ <£>'- УШ 1 &ОЛЬДЕМОРТ ] 1 ЛАДНО, ХОРОШО, КАК I хвост его ВООБЩЕ (НАШЕЛ? БЫЛ Ли (вольдеморт (ПОСТОЯННО В ОБРАЗЕ (МЛАДЕНЦА, U ХВОСТ обходил все приюты В Аиглии и СПРАШиВАЛ, ЕСТЬ ли ТА
Вынок, почему ты сказал мне, что завалил экзамен по иностранном]/ языки? Здесь написано, что у тебя
Нет, мам, по другому
иностранному
языку. „
/ И по какому же?
\ ‘
подробнее»

Смешные комиксы,веб-комиксы с юмором и их переводы accordingtodevin иностранный язык перевел сам песочница

Вынок, почему ты сказал мне, что завалил экзамен по иностранном]/ языки? Здесь написано, что у тебя Нет, мам, по другому иностранному языку. „ / И по какому же? \ ‘
Как Россия русскоязычных будет спасать,News & Politics,Вата ТВ,vata tv,Вата tv,ватные новости,вата news,приколы,приколы 2016,путин,россия,putin,russia,Валентина матвиенко,русскоязычные,Русский мир,русские за границей,Донбасс,Крым,ООН,российские войска,вывод войск,мат,маты,русские маты,иностранные сл
подробнее»

BATA TV короткий выпуск Острый Перец политика песочница политоты

Как Россия русскоязычных будет спасать,News & Politics,Вата ТВ,vata tv,Вата tv,ватные новости,вата news,приколы,приколы 2016,путин,россия,putin,russia,Валентина матвиенко,русскоязычные,Русский мир,русские за границей,Донбасс,Крым,ООН,российские войска,вывод войск,мат,маты,русские маты,иностранные сл