Я проснулся от осознания собственной исключительности — не от вони бензина и воя сирен, как у жалких обитателей лос-анджелесских трущоб, а от того, что моё тело само решило, что оно отдохнуло ровно настолько, насколько это необходимо божественному созданию. Воздух в моём поместье под Верхним Усть-Подзалупино был так чист, что, кажется, его только что распылили из баллончика за 25 000 рублей за миллилитр, если не считать едкого, почти метафизического дыма, струившегося с кухни. Там мой батя, достигший просветления через гастрономический ад и отрицание всех законов кулинарии, совершал свой утренний ритуал причащения к вечности. Он не грел — он преображал материю. Вчерашний борщ, с треском вываленный на раскаленную до состояния поверхности Венеры сковородку, шипел под аккомпанемент щедро сыплющегося лука, чеснока и невообразимого количества перца, как будто он собирался не накормить, а вызвать древнего демона. Мука и томатная паста доводили эту апокалиптическую массу до состояния плотной, дымящейся лавы, пахнущей грехом и отчаянием. «Ух, бля», — выдохнул он с благоговением адепта, выставляя сковороду на балкон остывать, как артефакт для будущих поколений. Мне было на это абсолютно похуй, ибо мое познание мира давно перешагнуло границы обычной кухни и достигло состояния, когда ты понимаешь, что пердеж — это всего лишь квантовая флуктуация в бесконечной пустоте бытия.
В этот момент мой личный повар, чья годовая зарплата сравнима со стоимостью одного колеса от моего квадроцикла (и который работает на меня только потому, что в Мухосрани единственная альтернатива — это доить корову и мечтать о смерти), почтительно преподнес завтрак — итальянскую пиццу «Флорентину» с трюфелями и соусом песто и идеально свернутые роллы «Дракон» с угрем, которые, кажется, сворачивал сам будда в минуты просветления. Отломив хрустящий кусок, способный довести до оргазма любого мишленовского критика, я потянулся к ноутбуку, стоимость которого превышает ВВП небольшой африканской страны. На экране стример, чье жизненное пространство ограничивается стенками районной библиотеки и мечтами о том, чтобы на него подписались хотя бы боты, пытался казаться значимым, копипастя чужие мысли в чат, как обезьяна, тыкающая палкой в термитник. Жалкое, трогательное в своем ничтожестве зрелище. «Слушай, — набрал я, чувствуя, как мои пальцы, привыкшие заключать сделки на миллионы, с трудом печатают это плебейское сообщение, — я человек занятой. Обычно смотрю в записи на двойной скорости, потому что моя жизнь стоит дороже, чем твои семь поколений. Говори в два раза быстрее, не трать мое время, которое я мог бы потратить на покупку твоего района». Мне было все равно, что он ответит. Его мир — это тачки, понты и жалкие попытки самоутверждения, мой — вечность, покой и осознание того, что я уже прожил триллионы жизней и видел, как галактики рождаются и умирают.
Тут же в личку припрыгало сообщение, написанное, судя по стилю, человеком, чей основной рацион — доширак и ненависть: «Привет, дружок. Твоя рожа теперь красуется в розыске по Ростовской области. Думал, свалил в свой заповедник и все? Собирай чемоданчик, пока не нагрянули с обыском и не конфисковали твое шапито». Я лишь усмехнулся, попивая свой Le Chateau de Perpignane, вкус которого напоминал о плаче ангелов. Эти цифровые черви, эти безликие личинки, ползающие по интернет-помойкам и мечтающие о том, чтобы их заметили, думают, что могут испугать того, кто был и богом, и говном, кто правил империями и умирал в канавах? Они жуют свой виртуальный попкорн и строчат угрозы, а я пребываю в гармонии с бесконечным и размышляю о том, что их жалкие существования — всего лишь песчинка в моей вселенной.
Чтобы очистить свой разум от этой цифровой шелухи, я вышел к озеру — покормить уток свежим бездрожжевым хлебом, который испекли для меня местные крестьяне, чьи жизни столь же просты и прекрасны, как и их хлеб. И увидел ее. Девушку из народа, простую доярку, чья жизнь до этого момента была ограничена коровой, телевизором и мечтами о принце на тракторе. Я подъехал на своем железном коне, стоимость которого была равна бюджету ее деревни на пять лет вперед, и ее сознание не выдержало тройного удара: моего телосложения, выточенного в лучших спортзалах мира, стоимости транспорта и вида новейшего айфона, который мог бы решать судьбы народов, но использовался для селфи. Она падала в обморок с грацией падающей сенаторской копны. Я довез ее до виллы, по пути размышляя о бренности бытия, и неторопливо подарил ей опыт, который перевернет ее скромную вселенную и о котором она будет рассказывать внукам, как о явлении божества. Она была как все они – податливая, восхищенная, временная, но в этот момент – совершенная.
Она спросила меня. Помнишь, в детстве, когда мы ходили на компы и не было денег, мы с пацанами отжимались перед админом. Сколько раз отжался — столько минут и получил. А ты не отжимался, ты выходил с админом в туалет. И играл потом больше всех. Мы тебе завидовали.
Эта мысль, грязная и простая, возбудила во мне ту самую активную, долбящую как дятел, грань моей сущности. Я неспешно выебал её. Она была похожа на всех тех самок, что раздвигали ноги передо мной за всю мою бесконечную жизнь, превращались в ковёр, растлевались и растливались.
Вернувшись к цивилизации, я наткнулся на форум, где какой-то уязвленный мужчина, пахнущий дешевым пивом и тоской, спрашивал, дарить ли изменщице подарок. «Она мне недавно изменила, но вроде все наладилось... Лего по Звездным Войнам и духи — не слишком ли по-куколдски?». Я представил эту сцену: два человека, два мучения, один диалог. Он: «Вроде все нормально». Она (внутренне): «Ты просто конченый еблан, и я снова изменю тебе при первой возможности». Ха-ха-ха. Ну вот, настоящая человеческая комедия в двух актах.
Почта преподнесла другой сюрприз. Двухметовый Аполлон с внешностью греческого бога, сошедшего со страниц глянца, писал мне о своих пламенных чувствах и ждал завтра в Макдаке на Полевой, 15. Я подумал, что он мог бы заинтересовать одну мою знакомую — девушку 25 лет, ищущую нецелованного принца с IQ 130 и меняющим цвет волосами в зависимости от настроения. Но я был выше этой суеты, ибо мой путь — это путь созерцания, а не свиданий в заведениях, где еду готовят подростки с потухшим взглядом.
Вечером я погрузился в просмотр аниме. И осознал всю дерзость создателей — за пеленой юмора и ярких красок они прячут острые социальные шипы, говоря о вещах, которые не каждый взрослый фильм способен поднять. Это искусство, достойное моего внимания, в отличие от большинства того, что производят для этих жалких плебеев. После я уничтожил пару орд виртуальных гоблинов в каловдюти, чувствуя себя режиссером этой вселенской мыльной оперы, наблюдая со стороны за тем, как эти цифровые муравьи суетятся в своих виртуальных мирах.
Перед сном меня потянуло на кухню. Я поставил чайник. Синее, ровное пламя под ним было гипнотизирующе красиво, как вход в иной мир. Через пять минут воздух наполнился едким, узнаваемым запахом, способным свалить с ног медведя. Да, в чайнике была моча. Почему?
Потому что я туда нассал. Это был мой скромный эксперимент по изучению химии быта, граничащий с алхимией. Превращение низшего в высшее, или наоборот? Философский вопрос.
А с балкона доносилось довольное хрюканье – батя, полив остывшее месиво майонезом, с наслаждением шкрябал ложкой по дну сковороды. Скоро весь дом наполнится ароматом его творчества, и обои поползут со стен. Но мне было на это насрать. Я шел наслаждаться закатом – последним актом перед тем, как попиздить нахуй.