суворов

Подписчиков: 3     Сообщений: 31     Рейтинг постов: 89.8

flick-the-thief artist NSFW суворов r63 

flick-the-thief,artist,NSFW,суворов,r63
Развернуть

политика няш-мяш суворов 




ПУ/1Я ДУРА, П0К/10НСКАЯ ТОЖЕ. АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ СУВОРОВ,политика,няш-мяш,суворов



Развернуть

песочница суворов История фильм видеосалон 

Suvorov


Развернуть

Александр Невский суворов родина лекция святая русь православие христианство песочница 

Извечный закон победы. Фильм-лекция.

Развернуть

#Я Патриот разное суворов полководец биография История России Польша страны длиннопост 

Часть 2 Суворов Александр Васильевич 13(24) ноября 1729(1730) год - 6(18) мая 1800 год (год рождения точно неизвестен, чаще всего фигурирует 1729 и 1730) Около тысячи вёрст прошла за месяц бригада Суворова, и только 6 человек из неё выбыли по болезни. К тактическим и прочим навыкам Александра
Развернуть

промт охладите трахание суворов 

промт,охладите трахание,суворов
Развернуть

суворов story песочница 

Глава 9. ПРО ЗАПРЕДЕЛЬНУЮ АККУРАТНОСТЬ

Регламентирование на старых землях рейха скоро дойдет до того, что устав общества любителей майских жуков также будет разработан в Берлине с приложением к нему подробнейших инструкций об организации делопроизводства, управления имуществом, финансовой отчетности и т.д.
Адольф Гитлер. 22 июля 1942.

1.
Коммунистическая пропаганда не жалела бумаги и краски для описания нашей глупости, головотяпства, разгильдяйства.

А немец в нашем понятии - умный, точный, грамотный, дисциплинированный. И это действительно так. С этим не поспоришь. Только он иногда слишком уж умный, чересчур точный, запредельно грамотный и через меру дисциплинированный.

Франц фон Папен во время Первой мировой войны был военным атташе Германии в Вашингтоне. Как водится, он к тому же был и резидентом, т. е. главой разведывательного аппарата...

Для того чтобы агентурная сеть была устойчивой, в одной стране обычно вербуется несколько агентурных групп и отдельно действующих агентов, которые не знают о существовании друг друга и имеют собственные, независимые от других каналы агентурной связи. При провале одной группы или агента, остальные продолжают работать.

А у фон Папена все нити сходились в единый центр. Лично к нему. Так больше порядка. Деньги агентам он платил не наличными, как принято в разведке, а чеками. Американцам, завербованным немецкой разведкой, такая форма оплаты не очень нравилась. Дело в том, что чек попадает в банк, а с любых полученных сумм приходится платить подоходный налог. Получил завербованный американец от немецкой разведки тридцать честно заработанных серебряников, нет бы пропить их, так поди ж ты - налог плати. Выходило, что часть денег, которые кайзер Вильгельм выделял своей разведке на подрыв Америки, шла через налоги прямо в американскую казну для усиления Америки.

Ситуация не самая умная, зато - порядок, зато все сделано в соответствии с параграфами и пунктами.

В любой момент налоговое ведомство могло задать любому секретному агенту неудобный вопрос о происхождении денег. И соврать было невозможно: в банке все зафиксировано: когда, сколько, с какого счета на какой... Определив источник поступления денег, при желании можно было бы разобраться, кому сей щедрый источник еще платит деньги... Но контрразведки в те славные времена в Америке не было, а налоговое ведомство интереса не проявило. При минимальном усилии вся немецкая агентурная сеть легко просчитывалась по прохождению чеков по банковским счетам. Вся немецкая агентурная сеть в Америке висела на волоске. Зато, был порядок. А сам фон Папен хранил корешки выписанных чеков. Для отчетности.

3 февраля 1917 года Соединенные Штаты Америки разорвали дипломатические отношения с Германией. Германское посольство в Вашингтоне потеряло дипломатический иммунитет. Над всеми секретами посольства нависла угроза захвата. В этой ситуации принято жечь бумаги. Но военный атташе фон Папен прикинул: а как потом отчитываться? Потому решил жечь то, что не важно. А важное - в портфель, и отбыл в Германию на пароходе под нейтральным флагом. С американскими властями у фон Папена проблем не возникло: плывешь в свою Германию, - скатертью дорога. Но Германия уже два с половиной года воевала с Британией. Германские подводные лодки уже более двух лет топили британские корабли. И это британцам ужасно не нравилось. Потому путешествие германских дипломатов через океан заинтересовало кое-кого в Лондоне. И случилось так, что пароход с германскими дипломатами (зачем-то) зашел в британский порт. И тут бы фон Папену смекнуть: все-таки идем в самую пасть к британскому льву... А не проще ли пока не поздно спуститься в кочегарку да не швырнуть ли портфельчик в пароходную топку? Чтоб от греха подальше? Просчитал фон Папен варианты и решил: сжечь-то можно, а отчитываться как?

Гудит пароход, швартуется. А британская разведка (пальчик в рот не клади) ждет. Про одного дипломата, который даже в сортире не расстается с толстым черным кожаным портфелем, ей уже доложили. Дальше - только техника. Набор средств - беспредельный, начиная с прозаического отнимания: послать человек пять подвыпивших грузчиков, которые про дипломатическую неприкосновенность слыхом не слыхивали, ищи их потом. Тем более что дипломатические отношения между Британией и Германией с началом войны были разорваны. А можно послать не грузчиков, а подставить приунывшему за время плавания военному дипломату девушку-чародейку Марью-искусницу. Или выпустить из узилища портового вора Джона Свиное рыло. А потом срок ему скостить в знак благодарности. Или, - чего проще, - напустить свору безграмотных жандармов и таможенников, а потом извиниться за их незнание тонкостей международной дипломатической практики.

Одним словом, портфельчик умыкнули.

И рухнула годами и десятилетиями создаваемая и отлаживаемая германская агентурная сеть в Америке. Корешки от чеков не только давали сведения о том, кому, когда и сколько платила германская разведка, но и были прямыми документальными свидетельствами измены весьма широкого и уважаемого круга американских граждан. Когда арестованным агентам предъявляли столь серьезные и веские улики, то им было просто нечего возразить. Потеря одного портфеля обошлась Германии дорого. Самый драматический момент: Америка вступает в войну против Германии, и именно в этот момент потеряна вся германская агентура в Америке. Мало того, эти события были умело использован американской и особенно британской пропагандой. Лукавые борзописцы не отпугивали, а призывали честных граждан Америки, Британии, Франции вступать в ряды германских шпионов, расхваливали немецкую пунктуальность и аккуратность, рассказывали, как щедро немцы платят за измену и как чётко у них поставлен учет секретной агентуры... со ссылками на конкретные примеры. Эти издевательские призывы действовали лучше угроз. Для германской разведки наступили тяжелые времена. Количество и качество новых вербовок резко снизилось. А ранее завербованная агентура круто сбавила активность.

Провал фон Папена - самый грандиозный в истории всех разведок мира. И самый глупейший. Сколько было выявлено германских шпионов, мне не известно. Гитлер ("Застольные разговоры", запись 7 июня 1942 года) говорит про 5000 агентов. Не берусь судить, так ли это. Бесспорно одно: такого не случалось нигде, никогда, ни с кем.

Но главное не в том. Во всех уважающих себя разведках в ситуациях куда менее драматических виновному дают пистолет с одним патроном. Это традиция. Этого требует этика разведки. А в Германии никто не считал фон Папена виновным. В его голову не пришла спасительная мысль о том, что не плохо бы застрелиться. И не нашлось никого, кто бы ему такую идею подсказал. Считалось, что он не совершил ничего плохого. Он действовал в соответствии с пунктами, статьями и параграфами, им двигало благородное стремление отчитаться по форме. Потому его блистательная карьера не пострадала. Наоборот, его усердие было оценено высшим балом. Он продолжал головокружительный взлет и достиг заоблачных вершин. Уже через 15 лет, 2 июня 1932 года, пройдя галопом он лестницам ведущим вверх, он стал канцлером Германии, предшественником Адольфа Гитлера.
суворов,Истории,песочница
Развернуть

СССР суворов чехословакия песочница 

У последнего рубежа
Западная Украина
Август 1968 года

Хлеб скоро начнет осыпаться.
— Что же они там наверху думают?
— Думаешь, им легко? Чехи повода не дают, чтобы их защищать, коммунистов пока не убивают и чекистов на фонарях не вешают. Не от кого защищать. Как в такой ситуации войска вводить?
— Они в первую очередь о себе должны думать, о своей стране, а не о каких-то чехах и общественном мнении. Вводить пора.
— Ну они-то там понимают, когда надо, когда не надо.
— Ни хрена они не понимают. Если через неделю войска не введут в Чехословакию, то нам конец наступит.
— Это еще почему?
— Потому, что хлеб осыпаться начнет, потому, что убирать его некому, потому, что мужиков всех и машины все из колхозов забрали. Не уберем хлеб, все сначала начнется, как в 64-м.
— Американцы нас поддержат! — уверенно сказал ПНШ.
— А если нет?
— Поддержат, куда они денутся!
— Всех нас они все равно прокормить не смогут. Видал, сколько народу намобилизовали! В 64-м хоть какой-то урожай собрали, а теперь никакого не будет. Американцы не смогут всех прокормить.
— За американцев не беспокойся. Они богатые. У них продуктов сколько хошь: всем хватит.
Сомнение в том, что вдруг все-таки американцы нас не поддержат, не проходило, и разговоры о том, что пора кончать канитель и отпустить мужиков на уборку, возникали вновь и вновь.
— А если мужиков и армию сейчас срочно бросить на урожай, а Чехословакию освободить после уборки, в октябре или ноябре?
— Гибельный вариант. Это нам тоже конец. Конец всей советской власти и завоеваниям социализма. Вводить сейчас надо. В противном случае там все рухнет, нечего защищать будет.
— Они говорят, другой социализм строят, с человеческим лицом.
— А вот это уже вражья пропаганда, — оборвал замполит. — У любого социализма только одно лицо бывает. Буржуазия, товарищи, придумала теорию конвергенции, эта теория противоречит марксизму и не содержит ни капли здравого смысла. Одной задницей на двух стульях сидеть нельзя, неудобно просто. Вы сами, товарищи, посудите: какая может быть конвергенция, если от завоеваний социализма нельзя оторвать ни одного из его преимуществ?
— Вы помните, как один антисоветчик в эпоху волюнтаризма гнусную клевету на наш строй написал, называлась она «Один день Ивана Денисовича» или «Ивана Трофимовича»? Что из этого получилось? Все несознательные элементы зашевелились. Распространять эту клевету начали. Недоверие пошло к политике партии и прочее. Вовремя это пресекли, а так неизвестно, чем бы все это кончилось.
С этим нельзя было не согласиться. Сам я про того Ивана не читал, не попадался он мне в руки, но то, что эффект от него был оглушительным, помню точно.
— Так до чего додумались товарищи чешские коммунисты? — продолжал замполит. — Отменили цензуру начисто! Открыли шлюзы всей буржуазной пропаганде! Печатай, кто что знаешь! К чему это может привести? К конвергенции? Нет! К капитализму! Буржуазному влиянию достаточно только маленькую дырочку в плотине сделать, а там поток разорвет всю плотину! У нас такая дырочка была, спасибо партии: вовремя ее заделали! А в Чехословакии не дырочка, там вовсю уже хлещет! Заделывать срочно надо. Какая же это конвергенция, если каждый будет высказывать все, что ему захочется? Это не конвергенция, это чистой воды буржуазная анархия!
С этим тоже нельзя было не согласиться. Если от одного рассказика чуть вся система не рухнула, так что будет, если цензуру вообще отменить? И третьего не дано — с цензурой или без нее, с органами или без них, с Центральным комитетом или без него. Действительно, какая же может быть конвергенция?
— Продолжайте, товарищ подполковник! — закричали из задних рядов. Мы тоже поддержали. Новый замполит в отличие от предыдущего говорил толково и вразумительно.
— И продолжу, товарищи. Социализм — система стройная, как алмаз, и такая же прочная, но достаточно гранильщику сделать одно неверное движение, и вся устойчивость кристалла может нарушиться и он рассыплется. В Чехословакии это уже сделано. Алмаз рассыпается. Но он является органической составляющей всего социалистического лагеря. И алмаз мирового социализма тоже может рассыпаться очень быстро. Дурной пример заразителен! Если буржуазия восторжествует в Чехословакии, неужели соседняя с ней Венгрия не последует туда же?
Мы ответили криками негодования. Начальник штаба третьего батальона лукаво улыбнулся и тихо спросил:
— Так когда же, товарищ подполковник? Мы все давно готовы выполнить интернациональный долг!
Замполита вопрос не смутил, хотя он сам, конечно, ничего не знал.
— Готовыми надо быть всегда!
Мы дружно зааплодировали бравому замполиту, организовавшему столь успешный импровизированный митинг.
События назревали. Всем было ясно, что введут скоро, только неясно, когда точно. Два дня назад был секретный приказ для офицеров о сформировании Прикарпатского и Центрального фронтов. Наш Прикарпатский фронт был создан на основе управления и войск При карпатского военного округа и нескольких польских дивизий. Командующим Прикарпатским фронтом был назначен генерал-полковник Бисярин. В состав фронта во шли четыре Армии: 13-я, 38-я, 8-я гвардейская танковая и 57-я воздушная. В тот же день 8-я гвардейская танковая Армия и часть сил 13-й Армии начали перемещение на территорию Южной Польши, где в их состав были дополнительно включены польские дивизии.
Центральным фронтом командовал генерал-полковник Майоров. Фронт был сформирован на основе управления Прибалтийского военного округа с включением в него войск Прибалтийского военного округа, ГСВГ и СГВ, а также отдельных польских и восточногерманских дивизий. Центральный фронт имел стандартную организацию и был развернут в ГДР и Польше. Разграничительная линия фронтов проходила через Краков. В состав Центрального фронта вошли четыре армии: 11-я и 20-я гвардейские, 4-я гвардейская танковая, 37-я воздушная.
Много позже я узнал о том, что один фронт был также развернут и в Венгрии, но этот фронт в Чехословакию не входил, а только прикрывал действующую группировку. Кроме Южного фронта на территории Венгрии была развернута оперативная группа «Балатон». Эта группа в Чехословакию входила. В ее составе были две советские дивизии, а также болгарские и венгерские подразделения. Союзников включили в состав группы «Балатон» только «для мебели».
А хлеб осыпался.
Утром 19 августа офицерам был зачитан секретный приказ о сформировании Главного командования «Дунай». Главнокомандующим был назначен генерал армии Павловский. Его Ставка была развернута где-то в Южной Польше, возможно, у самой границы с Чехословакией. Главное командование «Дунай» взяло под свое командование Центральный и Прикарпатский фронты, оперативную группу «Балатон» и в качестве четвертого независимого элемента — две гвардейские воздушно-десантные дивизии. В первый день операции для обеспечения высадки десантных дивизий в распоряжение Главного командования «Дунай» выделялись пять дивизий военно-транспортной авиации.
Боевую тревогу нашему полку объявили в 23.00. По каналам закрытой связи всем фронтам, армиям, дивизиям, бригадам, полкам и батальонам был передан сигнал: «А ТЕПЕРЬ НАШЕ ВРЕМЯ». Этот сигнал предписывал всем командирам вскрыть один из пяти хранящихся у них секретных пакетов, четыре остальных в присутствии начальников штабов сжечь, не вскрывая. Операция была разработана в пяти вариантах. Сейчас, когда один из них был одобрен и утвержден, остальные теряли силу и подлежали немедленному уничтожению.
Вскрытые одновременно тысячи секретных пакетов в один голос повелевали командирам всех степеней осуществить операцию «Дунай», в полной готовности продолжать боевые действия в соответствии с планами «Дунай-Канал» и «Дунай-Канал-Глобус».
Освобождение началось.
Развернуть

армия СССР суворов песочница 

Всегда готовы!
Последние дни перед выпуском из Харьковского гвардейского танкового командного училища
Апрель 1967 года
Сапоги сияли так, что их смело можно было использовать во время бритья вместо зеркала, а брюки были так наглажены, что если бы вдруг муха налетела на стрелку, она непременно раскололась бы надвое. Все мы заступали в городской патруль, и наш внешний вид проверял лично полковник Еремеев, военный комендант города Харькова. А уж он-то шуток не любил! Малейшее нарушение в форме — 10 суток ареста. Это давно всем известная норма. Сейчас полковник завершает инструктаж:
— И в заключение нормы выработки: вокзал — 150 нарушителей, городской парк — 120, аэропорт — 80, остальным по 60.
Полковник не говорит главного, но в этом и нет необходимости, все знают, что за невыполнение нормы провинившихся не сменяют в 24.00, как положено, а отправляют на «большой круг», на всю ночь, и если к утру патруль не наловит еще 30 нарушителей, то за этим следует губа, при этом вчерашний патруль сажают в камеры, где сидят жертвы именно этого патруля. Это всем давно известно и в напоминаниях не нуждается.
— Нормы научно обоснованы и проверены многолетней практикой. Что ж, наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!
Наш патруль три человека: капитан Задиров и нас двое курсантов-выпускников. Наша служба 480 минут. Смена в 24.00. План 60 нарушителей. Это — одно задержание каждые 8 минут. Другими словами, любой военный, встретившийся нам, должен быть остановлен и возведен в ранг нарушителя. Если за восемь часов нам встретится только 59 солдат, матросов, сержантов, старшин и офицеров, то «большой круг» обеспечен, а ночью где ж ты 30 человек еще наловишь?
Успех службы в патруле во многом зависит от характера начальника патруля. Если он в меру свиреп и сообразителен, то план выполнить можно.
— Товарищ сержант, вы нарушаете форму одежды!
— Никак нет, товарищ капитан. — На сержанте все блестит, придраться явно не к чему.
— Во-первых, вы пререкаетесь с начальником патруля, а во-вторых, верхняя пуговица мундира у вас не в сторону Советской власти. Документы!!!
Точно, блестящая пуговица, с серпом и молотом внутри пятиконечной звезды, пришита чуть — чуть неровно, а может быть, пуговица не очень плотно пришита, разболталась и оттого молоточек повернут не вверх, как ему подобает, а немного вбок. На этом можно поймать любого, вплоть до министра обороны, пойди уследи, чтобы все пуговицы постоянно были повернуты молоточками точно вверх.
На увольнительной записке сержанта капитан размашисто пишет: «Увольнение прервано в 16.04 за грубое нарушение формы одежды и пререкание с патрулем». Я записываю фамилию и номер части сержанта, и нарушитель, козырнув капитану, отправляется в свою часть. Сейчас сержант совсем беззащитен, его увольнительная записка больше недействительна, и если по дороге в часть его задержит другой патруль, то ему уже могут пришить самовольную отлучку.
Итак, первого мы взяли на четвертой минуте, еще 476 минут и 59 нарушителей.
— Товарищ рядовой, вы нарушаете форму одежды!
— Никак нет, товарищ капитан, не нарушаю.
— Товарищ рядовой, вы пререкаетесь с начальником патруля!
— Никак нет, товарищ капитан, я не пререкаюсь, я только хотел сказать, что я форму не нарушаю.
— Гвардии курсант Суворов!
— Я!
— Вызывайте дежурную машину — злостный нарушитель!
— Есть, дежурную машину!
Пока мой напарник записывает фамилию злостного, а капитан ловит еще одного, я бегу к ближайшей телефонной будке.
Да. Сержант-то был поопытнее, на второй фразе язык прикусил. А солдатик зеленоват. Оттого тебя, родной, сейчас с почестями повезут. Я бегом возвращаюсь от телефона, а рядом со злостным уже стоит курсант летчик: нечеткое отдание чести. 16 минут службы — три нарушителя, так бы и дальше!
— Товарищ старшина, у вас козырек не на два пальца от бровей!
— Никак нет, товарищ капитан, точно на два пальца.
— Пререкаетесь! Документы!
С нашим капитаном не соскучишься, молодец, ничего не скажешь. А что это там в кустах? Никак смертельно пьяный защитник отечества? Точно, он.
Между улицей и тротуаром чахлый кустарник, туда-то и завалился в стельку пьяный воин. Мундир нараспашку, правый погон оторван, грудь, брюки, сапоги — все облевано, все в грязи. Фуражку он давно потерял. Переворачиваем на спину, эх, черт, не повезло! Курсант нашего родного танкового училища. Гвардеец. Своих не трогаем, свой — не нарушитель. Ибо между всеми частями гарнизона идет напряженное социалистическое соревнование! Свое училище подводить нельзя. Но трепещи, авиация, артиллерия и все прочие! А своих нет, выпил просто человек лишнего. С кем не бывает. Машина, вызванная из училища, тихо увозит загулявшего танкиста. В статистику он, конечно, не входит, не считается. Да и забрали его только потому, чтоб не замерз, а то еще простудится. Земля-то холодная, не лето.
— Товарищ лейтенант, вы нарушаете форму одежды!
Лейтенант послушно молчит. Грамотный.
— У вас, товарищ лейтенант, перчатки черные, а должны быть коричневые!
— Так точно, виноват, товарищ капитан.
— Документы!
У нашего капитана тоже черные перчатки. А где же их, коричневые, возьмешь? Офицеру перчатки не выдаются, потому что промышленность не выпускает коричневые. Офицеру на перчатки деньги выдаются, мол, купи сам, но купить их негде. Повторяю, что советская промышленность коричневых не выпускает. Кто в Германии служил, тот себе на всю жизнь пар двадцать накупил. А кто не служил, того патрули ловят.
Перед заступлением на дежурство всем офицерам полковник Еремеев под расписку лично выдал по паре кожаных коричневых перчаток на время, поносить. Но перчатки эти были настолько заношены, изорваны и велики, что офицеру в них просто неприлично ходить. Оттого, наш капитан их немедленно снял и аккуратно спрятал в карманы — не приведи Господи, потерять!..
— Так отчего же вы, товарищ лейтенант, форму нарушаете? Или приказ министра обороны вас не касается?
— Виноват.
— Идите!
— Есть.
Фамилия лейтенанта красуется в нашей статистике. Придет время лейтенанту в академию поступать, глянут большие начальники в личное дело, мать честная, 100 раз за один только год остановлен патрулями и все время за одно и то же нарушение! Да он же неисправимый! Сажать таких надо!! А вы — в академию! Думать надо!!
— Товарищ старший лейтенант, вы нарушаете форму одежды! У вас перчатки черные. Или приказ министра обороны не читали? А почему же нарушаете? Умышленно? Из любви к нарушениям?
Капитан снимает свою черную перчатку и записывает фамилию старшего лейтенанта в черный список.
До смены 2 часа 17 минут. В черном списке 61 нарушитель. В темноте, явно не замечая нас, мурлыкая что-то под нос, бредет явно хмельной артиллерист. А наш капитан его вроде и не замечает.
— Разрешите, товарищ капитан, бога войны прихватить?
— О, нет, пусть живет, он 62-й. И запомни, Витя, план должен быть всегда перевыполнен, но с минимальным превышением. Это закон всей нашей жизни. Понимать пора: «Нормы научно обоснованы и неоднократно проверены жизнью». Пойдем мы же в патруль через пару месяцев, а нам и дадут наловить не 60, а 65, а то и все 70. А пойди их 70 налови. И современные нормы оттого и существуют, что находились балбесы вроде тебя, все перевыполнить старались, а их же, этих балбесов, патрули теперь по городу ловят. То-то.
Счастливец артиллерист, так и не заметив нас, бредет неизвестно куда. Если все патрули на его маршруте уже выполнили и слегка перевыполнили план, то может он пьяный преспокойненько идти через весь город. По всем центральным улицам, расстегнутый, грязный, с нахальным хмельным взором.
Число пьяных и подвыпивших солдат, курсантов, сержантов между тем продолжает нарастать. Большинство из них давно поняли преимущества плановой системы и таились где-то до вечера. Чувствуется, контроль ослаб почти одновременно сразу во всех районах города. Все патрули спешили пораньше выполнить план, чтобы гарантировать себя от «большого круга», а теперь все изменилось. Наиболее опытные проходимцы и алкаши используют «разрядку напряженности» в своих далеко не благородных целях. С 24.00 все они, даже самые пьяные, прижмут хвосты, ибо знают, что на маршрут выходят самые глупые, самые неудачливые патрули, которым дня не хватает наловить кого попало.
Несмотря на возросший поток настоящих нарушителей, пьяных и хулиганистых, делать нам решительно нечего. Мы сидим на скамейке парка под голыми еще ивами. Капитан дает консультацию по тактике германских танковых войск. Выпускные экзамены не за горами.
— Тактика, братцы мои, вещь сложнейшая. Когда нашим генералам говоришь, что тактика сложнее шахмат, они смеются, не верят. А чего же тут смеяться? Шахматы — самая грубая, самая поверхностная модель боя двух армий, причем армий примитивнейших. А в остальном все как на войне: король беспомощный и неповоротливый, но его потеря означает полное поражение. Король — это точное олицетворение штабов, громоздких и малоподвижных, уничтожил их, вот тебе и мат. Под ферзем я понимаю разведку, во всей ширине этого понятия, разведку всемогущую и всесокрушающую, способную действовать самостоятельно и молниеносно, ломая все планы противника. Конь, слон и ладья в комментариях не нуждаются. Тут сходство очень большое. Особенно в действиях кавалерии. Вспомните Бородинское сражение, рейд кавалерии Уварова и Платова в тыл Бонапарту. «Ход конем», не только по содержанию, но и по форме, гляньте только на карту! И никого русская кавалерия не рубила в не гнала, а только появилась в тылу и все. Но Бонапарт при ее появлении воздержался от того, чтобы направить в бой свою гвардию. Это во многом и решило судьбу сражения и России. Вот вам и ход конем.
Современный бой, — продолжал капитан, — в тысячи раз сложнее шахмат. Если на шахматной доске смоделировать маленькую современную армию, то количество фигур с самыми разнообразными возможностями резко увеличится. Чем-то придется обозначить танки, противотанковые ракеты, противотанковую артиллерию, и артиллерию вообще, авиацию истребительную, штурмовую, бомбардировочную, стратегическую, транспортную, вертолеты, всего не перечислишь... И все это нуждается в едином замысле, в единой воле, в теснейшем взаимодействии. Наша беда и главное отличие от германцев в том, что мы привыкли считать слонов да пешек, абсолютно не придавая внимания вопросам их грамотного использования. А между тем германцы войну против нас начали, имея всего-навсего три тысячи танков против наших двадцати четырех тысяч. Мы сейчас много всяких версий выдвигаем, только главного признать не хотим, того, что германская тактика была куда более гибкой. Попомните мои слова — случится что — либо на Ближнем Востоке, разделают они нас под орех, на количественное и качественное превосходство они хрен положат. Что толку в том, что у тебя три ферзя, если ты в шахматы играть не умеешь? А наши советники играть не умеют — это факт, посмотрите только на начальника кафедры полковника Солоухина, он только что из Сирии вернулся...
— От чего же все это идет? — не удержался я.
Капитан смерил меня долгим взглядом и изрек:
— От системы.
Ответ был явно непонятен нам, и он добавил:
— Во — первых, выдвигаются начальники по политическому критерию, выбирают не из тех, кто умеет играть или хочет этому научиться, а тех, кто идеологически подкован; во — вторых, наша система нуждается в отчетах, рапортах и достижениях. На том стоит. Рапорты об уничтожении тысяч германских танков и самолетов в первые дни войны были настолько фальшивыми и неубедительными, что политическое руководство страны перешло к показателям территориальным, как наиболее убедительным. От этого родились штурмы городов и высот. Но вы попробуйте в шахматной игре стремиться не к уничтожению вражеской армии, а к захвату его территории, несмотря на потери. Что из этого выйдет? То же, что у нас на войне вышло. Победили мы только оттого, что миллионы своих пешек не жалели. Если наш Генеральный штаб и военные советники вздумают захватить территорию Израиля, вместо того чтобы сначала уничтожить его армию, нам это очень дорого обойдется. Мат евреи нам, конечно, не поставят, но уничтожение Израиля будет стоить очень дорого при такой тактике. Но хуже всего, если, не дай Бог, столкнемся мы с Китаем, тут уже и пешки не помогут нам, у них все равно больше.
Капитан сплюнул и в сердцах пнул консервную банку кончиком лакированного сапога. Та загромыхала по темной аллее под ноги порядочно выпившему саперу, пристающему к молоденькой девушке. Молчаливая борьба в темноте, видимо, напомнила капитану о том, что мы еще в патруле, он зевнул и резко сменил тему разговора:
— Гвардии курсант Суворов, ваши выводы о нашей сегодняшней патрульной службе, только быстро! Я немного опешил.
— Обстановку танковый командир должен оценивать мгновенно. Ну... Выводы!
— Э... Много мы наловили нарушителей... Э... Подняли дисциплину... Э... Благодаря вам... — попробовал я неуклюже вплести подхалимаж...
— А ни хрена-то ты, Витя, будущий лейтенант, не соображаешь, или не хочешь соображать... или хитришь. Слушай, только между нами: в плановом полностью хозяйстве и террор может быть только плановым, то есть совершенно идиотским и неэффективным, это во — первых. Во-вторых, работали мы сегодня методом второй пятилетки, то есть методом 37-го и 38 — го годов, с той лишь разницей, что арестантов не сажали и не расстреливали. В-третьих, если сегодня дадут команду вторую пятилетку повторить, то не только ГБ, но и все люди, которые называются обыкновенными советскими, ринутся эту команду выполнять, так уж мы надрессированы и всегда к этому готовы. А в -четвертых... ничем мы с тобой, Витюха, от тех кровавых пятилеток не застрахованы... Абсолютно ничем... Дадут завтра команду, и все начнется сначала — Берии, Ежовы, НКВД и прочее... Просто у нас сейчас в генеральных секретарях слизнячок сидит... Пока... А что, как завтра его сменят? Ну ладно, не расстраивайся, пошли... Наша служба на сегодня окончена.
— Товарищ капитан, может отгоним сапера, изнасилует же...
— Завтра она пожалуется, что военный да на нашем участке дежурства, — поддержал меня мой товарищ.
— А вот это нас уже совершенно не касается. — Он улыбнулся и показал нам светящийся циферблат часов. Мы тоже улыбнулись — часы показывали 00.04.
армия,СССР,суворов,песочница
Развернуть

коммунизм СССР армия суворов песочница 

Про коммунизм.

Из миллиардов людей, населяющих нашу грешную землю, я — один из немногих, кто побывал в настоящем коммунизме и, слава Богу, вернулся оттуда целым и невредимым.
А дело было так. На губе во время утреннего развода ефрейтор Алексеев, тыча грязным пальцем в наши засаленные гимнастерки, скороговоркой объявил: «Ты, ты, ты и ты — объект 8». Это значит танковый завод, грузить изношенные траки: изматывающая работа и совершенно невыполнимые нормы.
— Ты, ты, ты и вот эти десять — объект 27.
Это станция, разгрузка эшелонов со снарядами — пожалуй, еще хуже.
Конвой сразу же забирает своих подопечных губарей и уводит к машине на погрузку.
— Ты, ты, ты и вот эти — объект 110.
Это совсем плохо. Это нефтебаза. Очистка изнутри громадных резервуаров. Так провоняешь бензином, керосином и прочей гадостью, что потом невозможно ни есть, ни спать и голова болит. Одежду другую не выдают и мытья на губе не полагается. Но сегодня, кажется, пронесло.
Ефрейтор приближается. Куда же нас сегодня?
— Ты, ты и вот эти трое — объект 12.
Куда же это?
Нас отвели в сторону, конвойный записал наши фамилии и дал обычных 10 секунд на погрузку в машину, и мы, как борзые псы, легкие и резвые, влетели под брезентовый тент новехонького «газика».
Пока конвойный расписывался за наши души, я толкнул локтем щуплого курсанта с артиллерийскими эмблемами, видимо, самого опытного среди нас, который, услышав цифру 12, заметно приуныл.
— Куда это?
— В коммунизм, к Салтычихе, — быстро прошептал он и так же шепотом увесисто выматерился.
Услышав это, я тоже выматерился: каждый знает, что хуже коммунизма ничего на свете не бывает. Про коммунизм я слышал много и про Салтычиху тоже, но просто не знал, что это называется «Объект 12».
Конвойный, брякнув автоматом, перепрыгнул через борт, и наш «газик», пару раз чихнув бензиновым перегаром и тряхнув разок для порядка, покатил по гладкой дореволюционной брусчатке прямо в светлое будущее.
Коммунизм находится на северо-западной окраине древнейшей славянской столицы — матери городов русских, тысячелетнего града Киева.
И хотя он занимает солидный кусок украинской земли, увидеть его или даже его четырехметровые бетонные заборы непосвященному просто невозможно. Коммунизм спрятан в глухом сосновом бору и со всех сторон окружен военными объектами: базами, складами, хранилищами. И чтобы глянуть только на заборы коммунизма, надо вначале пролезть на военную базу, которую охраняет недремлющая стража с пулеметами да цепные кобели.
Наш «газик» катил между тем по Брест-Литовскому шоссе и, миновав последние дома, проворно юркнул в ничем не приметный проезд между двумя зелеными заборами со знаком «Въезд воспрещен». Минут через пять «газик» уперся в серые деревянные некрашеные ворота, которые совершенно не напоминали вход в сияющее завтра. Ворота открылись перед нами и, пропустив нас, тут же захлопнулись. Мы очутились в мышеловке, с двух сторон высокие, метров по пять, стены, сзади деревянные, но, видать, крепкие ворота, впереди — металлические, еще покрепче. Откуда-то вынырнул лейтенант и двое солдат с автоматами, быстро посчитали нас, заглянули в кузов, в мотор и под машину, проверили документы водителя и конвойного. Зеленая стальная стенка перед нами дрогнула и плавно отошла влево, открыв перед нами панораму соснового бора, прорезанного широкой и ровной, как взлетная полоса аэродрома, дорогой. За стальными воротами я ожидал увидеть все что угодно, но не сплошной лес.
«Газик» тем временем несся по бетонке. Справа и слева среди сосен мелькали громадные бетонные коробки хранилищ и складов, засыпанных сверху землей и густо заросших колючим кустарником. Через несколько минут мы вновь остановились у немыслимо высокого бетонного забора. Процедура повторилась: первые ворота, бетонная западня, проверка документов, вторые ворота и вновь прямая гладкая дорога в лесу, только склады больше не попадались.
Наконец, мы остановились у полосатого шлагбаума, охраняемого двумя часовыми. В обе стороны от шлагбаума в лес уходил проволочный забор, вдоль которого серые караульные псы рвались с цепей. Много в своей жизни я видел всяких собак, но эти чем-то сразу поразили меня. Лишь много позже я сообразил, что любой цепной кобель в ярости рвет цепь и хрипит надрываясь, эти же свирепые твари были безгласны. Они не лаяли, а лишь шипели, захлебываясь слюной и бешеной злобой. На то, видать, она и караульная собака, чтобы лаять лишь в случаях, предусмотренных инструкцией.
«Газик», преодолев последнее препятствие, остановился перед огромным, метров 6–7 высотой, красным стендом, на котором золотистыми буквами, по полметра каждая, было выведено:
«ПАРТИЯ ТОРЖЕСТВЕННО ОБЕЩАЕТ — НЫНЕШНЕЕ ПОКОЛЕНИЕ СОВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ БУДЕТ ЖИТЬ ПРИ КОММУНИЗМЕ!»
И чуть ниже в скобках: «Из Программы Коммунистической партии Советского Союза, принятой XXII съездом КПСС».
Конвойный рявкнул: «Десять секунд! К МАШИНЕ!!!» — и мы, как серые воробушки, выпорхнув из кузова, построились у заднего борта машины. Десять секунд — жить можно, нас-то только пятеро; прыгать из машины — это не то, что карабкаться в нее через обледеневший борт, да и легкими мы стали за последние дни.
Появился мордастый ефрейтор с барскими манерами, в офицерских сапогах. Видать, из здешних, из свиты. Ефрейтор коротко объяснил что-то конвойному, а тот заорал: «Руки за спину! За ефрейтором, в колонну по одному! Шагом МАРШ!» Мы нестройно потопали по мощеной тропинке, расчищенной от снега, и, обогнув живописный ельник, без всякой команды все вдруг остановились, пораженные небывалой картиной.
На лесной поляне, окруженной молодыми елочками, в живописном беспорядке были разбросаны красивые строения. Никогда раньше и никогда потом, ни в фильмах, ни на выставках зарубежной архитектуры я не встречал такого удивительного сочетания красок, прелести природы и изящества архитектуры.
Я не писатель, и мне не дано описать очарования места, куда меня однажды занесла судьба.
Не только мы, но и наш конвоир, разинув рты, созерцали небывалое. Ефрейтор, привыкший, видимо, к такой реакции посторонней публики, прикрикнул на конвойного, приведя его в чувство, тот ошалело поправил ремень автомата, покрыл нас матом, и мы вновь вразнобой застучали по тропинке, мощенной серым гранитом, мимо замерзших водопадов и прудов, мимо китайских мостиков, выгнувших свои кошачьи спины над каналами, мимо мраморных беседок и крытых цветным стеклом бассейнов.
Миновав прелестный городок, мы вновь очутились в ельнике. Ефрейтор остановился на маленькой площадке, сплошь окруженной деревьями, и приказал разгребать снег, под которым оказался люк. Впятером мы подняли его чугунную крышку и отбросили в сторону.
Чудовищным зловонием дохнуло из недр земли. Ефрейтор, зажав нос, отпрыгнул в сторону в снег. Мы за ним, конечно, не последовали, можно ведь так и короткую очередь промеж лопаток схлопотать с эдакой прытью. Мы только зажали носы, попятившись от канализационной ямы. Ефрейтор глотнул чистого лесного воздуха и распорядился: «Насос и носилки там, а фруктовый сад во-о-он там. К 18.00 яму очистить, деревья удобрить!» И удалился.
То райское место, куда мы попали, называлось «Дача командного состава Варшавского Договора» или иначе «Объект 12». Держали дачу на тот случай, если Командование Варшавского Договора вдруг возгорит желанием отдохнуть в окрестностях престольного града Киева. Руководство же Варшавского Договора предпочитало отдыхать на Черноморском побережье Кавказа. Оттого дача пустовала. На случай приезда в Киев министра обороны или начальника генерального штаба имелась другая дача с официальным названием «Дача руководящего состава Министерства обороны» иди «Объект 23». Так как министр обороны и его первые заместители приезжают в Киев не каждое десятилетие, то и эта дача пустовала. На случай приезда в Киев руководителей партии и советского правительства имелись многочисленные «Объекты» в распоряжении киевских горкома и горисполкома, другие, посолиднее, в распоряжении Киевского обкома и облисполкома, и самые солидные, не в пример нашим военным, в распоряжении ЦК КП Украины, Совета Министров Украины и Верховного Совета Украины. Так что было где разместить дорогих гостей. Ни командующий Киевским военным округом, ни его заместители дачу 12 использовать не могли; им ведь положены персональные дачи. И вот с тем чтобы дача 12 имела жилой вид, тут и проживала постоянно жена командующего, а на даче 23 — его единственная дочь. Сам же он (с проститутками) — на своей персональной даче. (Организация, поставляющая проституток руководящему составу, официально именуется Ансамбль песни и пляски Киевского военного округа. Такие организации созданы во всех округах, флотах, группах войск, а также при всех вышестоящих инстанциях).
Штат, обслуживающий жену генерала армии Якубовского, который в то время командовал Киевским военным округом, был просто огромным. Я не берусь говорить — сколько всего людей, ибо точно не знаю. Но точно знаю то, что каждый день в помощь многочисленным поварам, официантам, уборщицам, садовникам и прочим с губы привозят по 5–8 губарей, а иногда и по 20, на самую черную работу, вроде нашей сегодняшней. Их и сегодня туда повезли!
У губарей дача Варшавского Договора была известна под нехорошим именем «Коммунизм». Трудно сказать, отчего ее так окрестили, то ли из-за плаката при въезде на дачу, а может быть, за красоту этого места; а еще, может быть, за то, что сказочная красота и прелесть, таинственность и обаяние тут так тесно переплетались с ежедневным, унижением людей, за органическую близость красоты и дерьма.
А дерьма было слишком много.
— Глубока ли яма? — интересуется узбек — военный строитель.
— А до центра земли.
— Так можно же было трубу сделать и соединить с городской канализацией!
— Это у них такая система просто для безопасности придумана, а то вдруг какая секретная бумага упадет, что тогда? Враг не дремлет. Враг все каналы использует. Вот и придумана здесь замкнутая система, чтоб утечки информации не было!
— Ни хрена-то вы, братцы, не понимаете, — подвел резюме щуплый артиллерист, — такая система придумана просто для сохранения генеральского экскремента, ибо он тут очень калорийный, не то что у нас с вами. Каков стол — такой и стул! Если бы какому-нибудь Мичурину дали столько первосортного экскременту, так он бы нашу родину в веках высокими урожаями прославил!
— Хватит болтать! — прервал дискуссию конвойный.
Хорошо, когда тебя конвоирует свой брат танкист. Жизнь совсем не та. Он, конечно, знает, что если кто заметит поблажки со стороны конвоя арестантам, то конвойный после смены займет место на губе вместе с теми, кого он только что охранял. И все-таки свой брат танкист — это куда лучше, чем пехота или авиация. Еще неплохо, когда охрану несут и не свои ребята, но опытные — третий или четвертый курс. Те хоть и не свои, да уж на губе хоть разок да посидели. Те понимают, что к чему. Хуже всего, когда охраняют сопляки, да еще и чужие. Первогодки всегда дурные и свирепые. Они инструкции понимают дословно. Именно один из таких и достался сегодня.
Высокий, мордастый, по заправке видно — первогодок, да еще все у него новое: и шинель, и шапка, и сапоги. У старослужащего так не бывает. У него что — нибудь одно может быть новым: или шинель, или сапоги, или ремень. Если все новое — значит желторотый. А эмблемы у него войск связи. В Киеве это может означать Киевское высшее инженерное радиотехническое училище — КВИРТУ. Их в Киеве иначе как квиртанутыми никто и не называет.
Квиртанутый, кажется, начинает выходить из себя. Пора, значит, и за работу.
Итак, начали трудовой день в коммунизме. Один дерьмо насосом качает, остальные четверо таскают вонючую жижу в генеральский сад. В напарники мне попался тот самый щуплый курсант — артиллерист, самый опытный из нас. Работа была явно не по силам ему. И когда мы тащили груженые носилки, он весь краснел и кряхтел — казалось, вот — вот не выдержит. Помочь ему я не мог ничем, сам-то тащил еле — еле за свои ручки. Грузить меньше мы не могли, потому что вторая пара сразу поднимала шум, а конвойный грозился доложить, кому следует.
Парня, однако, надо было поддержать, если не делом, то хоть словом. При груженых носилках это было абсолютно невозможно, но на обратном пути вполне. Да и уходили мы метров на триста от зловонного люка и от конвойного, так что говорить было возможно.
— Слышь, артиллерия, тебе еще сколько сидеть? — начал я после того, как первые носилки мы вывалили под развесистую яблоню.
— Все, я уже отсидел, — вяло ответил он, — если только сегодня ДП не схлопочем.
— Счастливый ты! — искренне позавидовал я. — Слышь, бог войны, а тебе до золотых погон много еще?
— Все уже.
— Как все? — не понял я.
— А так, все. Приказ уж три дня как в Москве. Подпишет министр сегодня, вот тебе и золотые погоны, а, может, он завтра подпишет, значит, завтра я офицером стану.
Тут я еще раз ему искренне позавидовал. Мне-то еще год оставался. Еще один год гвардейского танкового училища. Год — это настолько много, что я еще в отличие от многих своих друзей не начал отсчет часов и минут до выпуска; я в тот момент только дни считал.
— Счастливый ты, артиллерист, с губы прямо в баньку да на выпускной вечер. Везет же людям!
— Если ДП не получим, — мрачно перебил он.
— В этом случае амнистия положена.
Он ничего не ответил, может быть, оттого, что мы приближались к мордастому конвойному.
Второй рейс для артиллериста оказался значительно труднее, чем первый, он еле доплелся до первых деревьев, и пока я опрокидывал носилки, он всем телом привалился к корявому стволу.
Парня надо было поддержать. Два козыря я уже бросил впустую: ни близкий выпуск из училища, ни близкое освобождение с губы его совершенно не обрадовали. У меня оставалась единственная надежда поднять его душевное состояние на должный уровень. Я решил подбросить ему мысль про светлое будущее, про коммунизм!
— Слышь, бог войны.
— Чего тебе?
— Слышь, артиллерия, вот тяжело нам сейчас, а придет время, будем и мы жить в таких вот райских условиях, в коммунизме. Вот жизнь-то будет! А?
— Как жить? С носилками говна в руках?
— Да нет, я не про то, — огорчился я такой душевной черствости. — Я говорю, настанет время — и будем мы жить вот в таких райских садах, в таких вот чудесных маленьких городках с бассейнами, а вокруг сосны столетние, а дальше яблоневые сады. А еще лучше вишневые. Слышь, поэзии-то сколько... Вишневый сад!?
— Дурак ты, — устало ответил он, — дурак, а еще танкист.
— Это почему же я дурак? — возмутился я. — Нет, ты постой, это почему же я дурак?
— А кто ж, по-твоему, говно в коммунизме таскать будет? А теперь помалкивай, приближаемся.
Вопрос этот, такой простой и заданный таким насмешливым тоном, громыхнул меня словно обухом по загривку. Вначале он не показался мне неразрешимым, но это был первый в моей жизни вопрос про коммунизм, на который я не нашел сразу, что ответить. До того все было абсолютно ясно: каждый работает как хочет и сколько хочет, по своим способностям, получает же чего хочет и сколько хочет, то есть по потребностям. Было абсолютно ясно, что, допустим, один желает быть сталеваром — пожалуйста, трудись на благо всего общества и на свое благо, конечно, ибо ты равноправный член этого общества. Захотел быть учителем — пожалуйста, всякий труд у нас в почете! Захотел быть хлеборобом — что может быть почетнее, чем кормить людей хлебом! Захотел в дипломаты — путь открыт! Но кто же будет возиться в канализации? Неужели найдется кто-нибудь, кто скажет: да, это мое призвание, тут мое место, а на большее я не способен? На острове Утопия этим занимались арестанты, как мы сейчас. Но в коммунизме ни преступности, ни тюрем, ни губы, ни арестантов не будет, ибо незачем совершать преступления — все бесплатно. Бери, что хочешь, — это не преступление, а потребность, и все будут брать по своим потребностям, это основной принцип коммунизма.
Мы опрокинули третьи носилки, и я победно заявил:
— Каждый будет чистить за собой! А кроме того, машины будут!
Он с сожалением посмотрел на меня.
— Ты Маркса-то читал?
— Читал, — запальчиво ответил я.
— Помнишь пример про булавки: если делает их один человек, то три штуки в день, а если распределить работу среди троих, один проволоку режет, другой затачивает концы, третий хвостики приделывает, то уже будет триста булавок в день, по сто на брата. Это разделением труда называется. Чем выше степень разделения труда в обществе, тем выше его производительность. В каждом деле должен быть мастер, виртуоз, а не любитель, не дилетант. А теперь представь себе хотя бы город Киев, и как полтора миллиона его обитателей, каждый для себя, канализацию прокладывают и в свободное от общественной деятельности время чистят ее и поддерживают в исправном состоянии. А теперь про машины. Маркс пророчил победу коммунизма в конце XIX века, но тогда не было таких машин, значит, и коммунизм был в то время невозможен, так? Сейчас тоже нет таких машин, это значит, что сейчас коммунизм тоже невозможен, так или нет? И пока таких машин нет, кто-то должен ковыряться в чужом дерьме, — а это, извините, не коммунизм. Допустим, когда — нибудь сделают такие машины, но кто-то же должен будет их настраивать и исправлять, а это тоже, наверное, не очень будет приятно; неужели у кого-то будет и вправду потребность всю свою жизнь заниматься только этим. Ты же поддерживаешь теорию Маркса о разделении труда, или ты не марксист?
— Марксист, — промямлил я.
— Мы приближаемся, поэтому несколько дополнительных вопросов для самостоятельного размышления. Кто в коммунизме будет закапывать трупы? Самообслуживание — или любители в свободное время этим будут заниматься? Да и вообще в обществе очень много грязной работы, не все же дипломаты и генералы. Кто свиные туши разделывать будет? А ты в рыборазделочном цехе был когда-нибудь? Рыбу подают, ее моментально разделывать надо и ни хрена не механизируешь, как быть? А кто будет улицы мести и мусор вывозить? Да вывозка мусора требует сейчас квалификации, и немалой, и дилетантами ты не обойдешься. А официанты будут при коммунизме? Сейчас это прибыльное дело, а когда деньги ликвидируют, как тогда? И последнее: тот, кто сейчас о чистке говна никакого понятия не имеет, товарищ Якубовский, например, заинтересован ли он в том, чтобы настал когда-нибудь такой день, когда он сам свое говно за собой убирать будет? Ну размышляй и помалкивай, приближаемся...
— Много болтаете, работать надо!
— Слышь, артиллерия, так что ж, по — твоему, коммунизма вообще никогда не будет?
Он даже остановился, сраженный моей дикостью.
— Да нет, конечно!
— А это еще почему? Контра ты недорезанная! Антисоветчик! — со всего размаху хрястнул я тяжеленные носилки оземь, и вонючая золотистая жидкость растеклась по ослепительно белому снегу и гранитной дорожке.
— Эх, что же ты наделал, — плюнул в сердцах артиллерист. — Теперь по пять суток схлопочем, как пить дать.
— Да нет, вроде никто не видал. Снегом сейчас забросаем. — Мы проворно принялись забрасывать снегом грязное пятно, но издали уже бежал наш конвойный.
— Вы что, лодыри, наделали! Только бы болтать! Отвечай за вас! Но вы у меня попляшете!
— Да ты не шуми, мы снегом сейчас забросаем, не видно будет, тяжеленная ведь зараза, вот из рук и вырвалась. А для сада тоже ведь хорошо. Снег через недельку растает, все и смоет.
Мордастый первокурсник, однако, не унимался:
— Вы бы не болтали, а дело бы делали! Но вы у меня попляшете!
Артиллерист тогда сменил тон.
— Ты, балбес, послужи столько, сколько мы, тогда орать будешь! А заложишь, сам же с нами и сядешь, за то, что недоглядел!
Я поддержал:
— Ты еще мал и глуп, не видал больших затруднений в жизни. А человеку уже на звание послали, он дня через три офицером станет. А ты еще сопляк...
— Это я-то сопляк? Хорошо же...
Он вскинул автомат и заорал:
— А ну работать.. Живо... Вы у меня покрутитесь...
Артиллерист равнодушно посмотрел в его сторону и сказал мне спокойно: «Пошли... Не хрен с бараном разбираться. Посадят его сегодня... Это ты уж на мой опыт положись...»
Мы вразвалочку побрели к канализационному люку.
— Заложит! — уверенно сказал артиллерист.
— Не, — сказал я. — Попсихует только, к вечеру отойдет.
— Ну посмотришь.
— Не печалься, мой друг, и не ахай. Жизнь бери, как коня за узду! Слышь ты, контра недобитая, так отчего же, по-твоему, коммунизма никогда не будет?
— А потому не будет, только ты носилки не бросай... А потому не будет, что не нужен он, этот самый коммунизм, нашей партий и ее ленинскому центральному комитету.
— Врешь, контра!!!
— Сопи в две дырки, псих несчастный. Уймись, не ори. По дороге туда невозможно с тобой разговаривать. Потерпи, сейчас разгрузимся, я тебе преподам.
Разгрузились.
— Так вот, представь себе, что коммунизм наступит завтра утром.
— Да нет, это невозможно, — оборвал я. — Нужно сначала материально-техническую базу построить.
— А ты представь себе, что 1980 год наступил, и партия, как обещала, эту самую базу создала. Так вот, что, собственно, обычный наш стандартный секретарь райкома будет иметь от этого самого коммунизма? Ась? Икры вдоволь? Так у него ее и сейчас сколько угодно. Машину? Да у него две персональные «Волги» и частная про запас. Медобслуживание? Да у него все медикаменты только иностранные. Жратва? Бабы? Дача? Да все у него это есть. Так что ничего нового он, наш дорогой секретарь райкома самого захудалого, от коммунизма не получит. А что он потеряет? А все потеряет! Так он на Черноморском побережье на лучших курортах пузо греет, а при коммунизме все равны, как в бане, не хватит всем места на том пляже. Или, допустим, изобилие продуктов, бери в магазине, что хочешь и сколько хочешь, и очереди там даже не будет; так все равно же хлопоты — сходи да возьми. А зачем ему это, если холуи ему все на цырлах сегодня носят; зачем ему такое завтра, если сегодня лучше? Все он в коммунизме потеряет: и дачу, и врачей персональных, и холуев, и держиморду из охраны.
Так что на уровне райкома даже нет у них заинтересованности в том, чтобы коммунизм наступил завтра, и послезавтра тоже не хочется. А уж таким Якубовским да Гречкам он и подавно не нужен. Видал, как на Китай накинулись, мол, в Китае уравниловка, все в одинаковых штанах ходят. А как же мы-то в коммунизме жить будем? Будет мода или нет? Если не будет моды, все будем в арестантских телогрейках ходить? Партия говорит: нет. А как тогда всех модной одеждой обеспечить, если она бесплатная и каждый берет сколько хочет? Да где же на всех баб лисьих шуб да песцов набрать? Вот жена Якубовского каждый день горностаевые шубы меняет. А если завтра коммунизм вдруг настанет, сможешь ли ты доказать доярке Марусе, что ее ляжки хуже, чем у этой старой дуры, и что ее положение в обществе менее почетно? Маруська баба молодая, ей тоже горностая подавай, и золото, и бриллианты. А ты думаешь, выдра — Якубовская сама свои меха и бриллианты без боя отдаст? Вот и не хотят они, чтоб завтра коммунизм наступил — и все тут. Оттого исторический период придуман. Ленина читал? Когда он нам коммунизм обещал? Через 10–15 лет. Так? А Сталин? Тоже через 10–15, иногда через двадцать. А Никита Сергеевич? Через 20. И вся партия народу клялась, что на этот раз не обманет. Ты думаешь, придет этот самый 1980 год — будет коммунизм? Ни хрена не будет. А думаешь, кто-нибудь спросит у партии ответа за ложь? А ровным счетом никто не спросит!
А задумывался ли ты, дорогой танкист, почему именно 15–20 лет все правители выдумывают? А это чтобы самому успеть пожить всласть, и чтобы в то же время надежда у народа не терялась. А еще, чтоб успели все эти обещания забыться. Кто ведь сейчас вспомнит, что там Ленин обещал. И 1980 год придет — ровным счетом никто не вспомнит, что время-то подошло. Пора бы и ответ держать! За такие вещи партию и судить бы пора!
— А сам-то ты коммунист?
— Не коммунист, а член партии. Пора разницу понимать!
КАК ВЫ ТАМ, В БУДУЩЕМ? НАВЕРНОЕ УЖЕ КОММУНИЗМ ПОСТРОИЛИ?,коммунизм,СССР,армия,суворов,песочница
Развернуть
В этом разделе мы собираем самые смешные приколы (комиксы и картинки) по теме суворов (+31 картинка, рейтинг 89.8 - суворов)