рассказы

Подписчиков: 19     Сообщений: 406     Рейтинг постов: 765.1

#Арт-клуб нарисовал сам видео рисунок космос art digital art story длиннопост рассказ ...разное красивые картинки цифровое искусство spacecraft SciFi drawing speedpaint spaceship space art Illustration космический корабль иллюстрация 

Иллюстрация "The Abandoned Space Station".

Арт-клуб,арт-клуб, артклуб,,разное,красивые картинки,нарисовал сам,видео,video,рисунок,космос,космический корабль,art,арт,digital art,Истории,длиннопост,spaceship,spacecraft,speedpaint,SciFi,drawing,space art,Illustration,иллюстрация,рассказ,цифровое искусство

Заброшенная космическая станция по добыче сырья в поясе астер Несколько земных лет назад станция была атакована неизвестным объектом, предполагается, блуждающим в космосе астероидом или кометой. Станция потерпела бедствие. Множество добывающего оборудования было уничтожено, а контейнеры с

"Заброшенная космическая станция по добыче сырья в поясе астероидов. 
Несколько земных лет назад станция была атакована неизвестным объектом, предполагается, блуждающим в космосе астероидом или кометой. Станция потерпела бедствие. Множество добывающего оборудования было уничтожено, а контейнеры с ресурсами раскиданы по орбите планеты. Рабочая сила покинула пояс из-за прекращения обеспечения жизнедеятельности на станции до её восстановления. К счастью, никто не пострадал. Но обломки станции вместе с потоком астероидов так и продолжали дрейфовать в этом тихом – не подающим признаков жизни - месте. К ней так никто больше и не возвращался, а корпорациям было не до неё. Но нам, как экспедиционно-исследовательской группе с научной лабораторией на борту космического корабля, вдруг было поручено высшим руководством одно задание - провести разведывательную операцию. А именно, узнать, что же случилось на самом деле. Постараться найти хоть какие-нибудь следы, зацепки, проанализировать контейнеры, обломки некогда существовавшей станции и т.д. В общем-то, работы тут предстояло не на один десяток витков вокруг этой газовой планеты. Но нас больше интересовал один вопрос: чем же вдруг стал так проявлен интерес именно к этой одной из сотни станции?"

Развернуть

текст story рассказ песочница 

- Здравствуйте, проходите, присаживайтесь... пожалуйста! - с этими словами капитан указал на стул, затем протянул руку гражданину для рукопожатия.
- Неординарные времена требуют неординарных мер, я понимаю. - слова полицейского чина опережали мысли гражданина. И правда, времена настали неординарные. За проявление атеизма и непосещение церкви могли отобрать детей, за пропуск ежемесячного митинга, переходящего во всегородской субботник, могли урезать льготы или того хуже, черт с ними льготами! уволить с работы. Переписка, наконец, перестала быть тайной и на законодательном уровне, да что перечислять, вы и так сами все знаете.. и со всем этим можно было бы мириться, если бы нашего гражданина вместе с женой не заставили вступить в местное отделение НОДа, где председателем был сосед, потомственный алкоголик и новоявленный казак, который испытывал личную неприязнь к нашему гражданину и всячески изводил его семью. Хватит! подумал гражданин, продал комнату в коммуналке (вторую), "Ауди" и твердо решил эмигрировать. Благо, и вот этот момент очень поражал всех до глубины души, власть вдруг повернулась человеческим лицом к гражданам, раскрыла, так сказать, свою душу, выказало понимание и проявляло полнейшее содействие.
- Гражданин! из 76 обратившихся к нам человек, 68 получили политическое убежище в разных странах Европы, в том числе, западной! у двоих там другие проблемы всплыли, а еще... восемь получается, - тут капитан запнулся, то ли вспоминая, то ли производя сложные арифметические вычисления, а потом твердо продолжил - да, восемь! решили обратиться к нам вновь, дабы, так сказать, наверняка! но конечно, не сразу.. мы свое дело знаем, сотрудничаем и с их службами, и с дипломатами, мы гарантируем! га-ран-ти-ру-ем! - по слогам и очень убедительно отчеканил офицер.
Смущение гражданина, а также неловкость, начали улетучиваться после этой тирады. Он вдруг отчетливо осознал, что перед ним рисуются. Этот разговор был вовсе не похож на стандартное общение представителей власти с гражданами, вот это затягивание времени и посылание куда подальше за справками, всего это не было и впомине. А почему? а потому что в этой сфере "услуг" вдруг оказалась конкуренция, и за каждого "клиента" офицеры полиции дрались. Этому способствовало и новое законодательство, новые указы, постановившее построить новые СИЗО, потому что прежних уже не хватало, они оказались переполненными школьниками и студентами, всеми этими бунтарями и либералами.
- Да и условия у нас для вас будут хорошими, вы посмотрите, практически отель! - не унимался офицер, и тут же показал фотографии "камеры": и правда капсульный отель! двухместная кровать, стол, стул, шкаф, даже отдельный туалет с душем (ну как душ, шланг и дырка в полу, но вода горячая!). - Вы с женой отдохнете от всей этой суеты, а по документам, все сделаем! не переживайте!
"Политическую" статью сейчас никому не дают, оно и понятно, сплошь "хулиганство" да "вандализм", а ты потом поди докажи им ТАМ, что ты активист, что тебя на митинге повязали, что тебе почки не просто так отбили, а потом еще и на голове прыгали. А с учетом того потока, который хлынул за кордон, ОНИ стали осторожнее, не всем дают убежище, нужны им веские доказательства, а статья и ответы на запросы от прокуратуры, пока что, ИМ годились. Да и если делать все, то выпустят, выпустят, не остановят на границе, у них договоренность, наверное...
Единственное, что кусалось, это цена!
- месяц по политической статье - всего за сто т.р., за одного, разумеется, но тут мы пойдем на встречу, вы по документам будете у нас злостный диссидент, который был в разработке, и не раз привлекался, но всегда уходил, так сказать, благодаря сознательности, правовой сознательности, конечно! Но этого, я вам скажу, мало - капитан вошел в раш, было видно, что по натуре он человек увлеченный и яркий - нужно больше, больше! это не годится, знаете сколько таких, еще ДОВЫБОРНЫХ?
- А нельзя ли не сидеть? так сказать, оплатить, может даже лично мы с вами как то это решим, но вот, оформить документы...
- Нельзя, нет, так не получится! а если проверка из центра? дело то громкое! вы поймите, мы же с судом идем вам на встречу! И статью, и рассмотрение, поймите, у нас по 30 человек сидит в камерах, а вы видели там условия какие? а вы сразу в отель! да я сам, может быть, хотел бы так! да служба у меня! так вот, гражданин, месяца мало, вот те десять, о которых я вам говорил...
- восемь
- да, десять, вот те люди, они, так сказать, пожадничали, взяли по минимуму. А скупой у нас платит дважды, как известно, сами понимаете, пришлось им еще раз, так сказать, преступить закон. Но и тут мы пошли на встречу, сделали скидку!
Так вот, надо минимум месяца три, гражданин, за двоих, это получается, пятьсот пятьдесят! со скидкой! а еще пригласим специално фотографа на это дело, он вас и в камере настоящей и с ЗК пофотографирует, а к суду наш пресс-секретарь еще и придумает антиправительственные стихи, которые пойдут в материалы дела от вашего имени, и которые вы потом сможете гордо цитировать зарубежом перед ошеломленной публикой!
После такого у гражданина сомнений не осталось, он продолжил говорить по существу, о цене. Поторговавшись об условиях, питании и прочем, он все же взял время на раздумья, а сам пошел в СИЗО другого района по этому же вопросу. Говорят, там дешевле, правда с питанием похуже, и душ общий, и статью в итоге перед судом могут изменить, с части первой на вторую. Но сейчас это неважно, и со второй частью дают убежище, дают!
Развернуть

гифка рассказ story лес Природа Pixel Art Игры Kickstarter Cross Paths 


«
Мы были учеными. Я занимался программированием, исследованием свойств занимался Лоракс, а Харон был нашим пилотом. У нас не было командира. Мы делали это ради того, чтобы просто увеличить общий уровень эрудиции нашего народа на счет этого камня.
Лоракс сделал открытие: мы могли передавать способности данного протоса дистанционно. То есть, чтобы зажечь огонь, не нужно было держать камень в руке и концентрироваться на пламени. Было достаточно изобразить соответствующий символ. Это было удивительно. И мы решили что-то попробовать облегчить редактирование инфраструктуры определенного народа. Мы выбрали максимальньно консервативную планету, чтобы технически не слишком повлиять на общее развитие всего мира.
Но что-то произошло. Во время перехода, то ли команда сработала не верно, то ли уже в атмосфере Перекрёстных Троп нас что-то задело, но мы начали падать.
Мореда мы подобрали задолго до всего этого, - еще когда посещали Гранг. Поэтому, когда произошла авария, и мы начали бежать в спасательные капсулы, возникла проблема: нас четверо, а их три.
Мореда засунули к Харону, а мы с Лораксом, из за нехватки времени, выбежали в то, что осталось.
Наши капсулы вводят всех, кроме капитана, в неограниченный по времени стазис. Капитан же покидает стазис через 96 часов после его запуска.
В неё, как оказалось, забежал я.
Мои друзья могут покинуть стазис, только если их кто-то откроет их снаружи.
Я не знаю: живы они еще или нет, но по крайней мере мне, придеться теперь доживать свою жизнь здесь. За пять лет, которые я тут уже прожил, я заметил всю несправедливость и жестокость этого народа. Мне жить здесь, поэтому я хочу научить вас кое- чему. Чему-то хорошему. Правда, радикальным методом. Камень может дать вам возможность жить вечно. Рано или поздно, поняв, что в убийствах нет смысла, ваш народ наконец, перевоспитается.
Я верю в это.

»

Это было предисловие, к Eternity, к проекту, который я делаю.
И так, друзья, я начал краудфандинговую кампанию, на Kickstarter.
Вот она: https://www.kickstarter.com/projects/582187600/cross-paths-eternity
И мне нужна помощь. 
Если можете, расскажите обо мне _)
Всем, кому только сможете. Я хочу, что-бы моя игра, увидела мир =)
Развернуть

рассказ story Не мое стырено друг собака преданность песочница 

Преданность

Живу на севере, совсем глушь, до ближнего села - 12 км. Пропал один из соседей - дед, не дряхлый, крепкий мужик еще. Ни его, ни дворняги, что все время за ним ходила. Зима, холод ужасный, понятное дело - замерз где-то. По весне нашли в лесу два трупа - дед упал и отчего-то не смог встать, но по позе было понятно, что пес его волок за рукав к дому. Пока тащил, сползли ботинки. Их тоже нашли, в двух км от места смерти. И пес ведь дотащил бы, если бы не вывихнул челюсть. Не смог больше рукав держать.
Развернуть

смешные картинки Роберт Шекли дискриминация политкорректность фантастика литература рассказ story 

Отрывок из рассказа Роберта Шекли "Паломничество на Землю"/"Love, Incorporated"

Из Википедии: «Паломничество на Землю» — сатирический рассказ известного фантаста Роберта Шекли. Написан в 1956 году. Был впервые опубликован в 1956 году в журнале «Playboy» под названием «Love, Inc.» (также печатался потом как «Love, Incorporated»), под названием «Pilgrimage to Earth» напечатан в июне 1957 года в журнале фантастики «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», чуть позже вышел в одноимённом авторском сборнике. В произведении поднят вопрос об искусной имитации человеческих чувств, делающей их неотличимыми от настоящих (а то и превосходящих естественные).

- А есть тиры, где стреляют в мужчин? - спросил он. - Конечно, - ответил управляющий. - Но вы не охотник до мужчин, не правда ли? - Конечно, нет! - Вы инопланетец? - Да. А как вы узнали? - По костюму. Я всегда узнаю по костюму. - Толстяк закрыл глаза и заговорил нараспев: - Встаньте, встаньте

Развернуть

#Арт-клуб видео песочница нарисовал сам art digital art рисунок космос story длиннопост ...разное красивые картинки spacecraft art spaceship art Speed Painting SciFi drawing space art Illustration иллюстрации рассказ художник 

В продолжении темы “Planetary Warp-Gate”

"Взрощенные из камня космические Инвайдеры в ожидании своей миссии. Это могучие, таинственные и практически неуязвимые в бою каменистые глыбы, смесь изменённой планетарной породы и железа, энергии и разума, прибывшие из глубин космоса, своей родной планеты, которая является центром их единого сознания, духа, разума, их матерь, что управляет этими монументальными космическими кораблями. Их цель – захват и уничтожение планет. Каждому кораблю предназначается свой путь сквозь бескрайние пустоши Вселенной. Каждые врата ведут в отдельные уголки космоса, туда, куда ещё не касалась их тайная сила, способная захватывать целые планеты для воссоздания своих опорных точек, баз, откуда уже новорождённые корабли, взрощенные на этой же планете с её свойствами, смогут стартовать и продвинуться дальше, тем самым расширяя и укрепляя свои владения и связь с прародительницей. Им отдаётся определённое расстояние, которое, Инвайдер должен пройти, попутно захватывая всё новые объекты: астероидные пояса, спутники, планеты и быть может даже звёзды? Его путь проложен только вперёд. И он уничтожит всё, что встанет на его пути. Овладение этой тёмной энергией для планеты – означает её смерть. Казалось бы, это не корабль, а смертоносное оружие, не имеющая даже собственного экипажа - невозможно уничтожить, но эта связь между кораблями и их командным центром ограничена в пределах их владения периметром. С большим отдалением от последнего рубежа связь угасает и вовсе обрывается, превращая этот некогда «живой» материал в настоящий безжизненный, дрейфующий в бесконечном космосе, кусок камня, статую, слепок какой-то прошлой жизни, уходя в глубокий стазис до тех пор, пока он не окажется в зоне влияния. Чтобы остановить их, придётся уничтожить немало планет".

P.S.: Это первая моя пробная запись\набросок\скетч\отрывок с замахом на подробное описание Вселенной этих кораблей, этого мира, откуда, кто они, зачем и т.д. Названия кораблей могут меняться. Возможно будет какое-то общее название таких иллюстраций. В общем, ещё никакой Вселенной не прописано, но есть наброски, задумки, с которыми нужно серьёзно поработать, наверное, не 1 год. Пока планирую выкладывать отдельные иллюстрации с небольшим рассказом, описывающее небольшую часть Вселенной этих рисунков. Пока-что, это будет одним моим личным проектом, над которым я не раз задумывался и подготавливался. Но подготавливаться можно сколько угодно так и не начав. Поэтому начинаю с малого. Поглядим. Может, что-нибудь получится.

Ну и пишите, что думаете на эту тему. Мне будет интересно послушать ваше мнение.

Первый рисунок из этой Вселенной: http://joyreactor.cc/post/2942929

Арт-клуб,арт-клуб, артклуб,,разное,видео,video,красивые картинки,песочница,нарисовал сам,art,арт,Speed Painting,digital art,drawing,space art,spacecraft art,spaceship art,Illustration,иллюстрации,рисунок,космос,рассказ,Истории,длиннопост,SciFi,художник


Развернуть

рассказ story много букв фэнтези песочница 

Трактирщик

Оригинал:https://ficbook.net/readfic/5240145

— Эй, уважаемый! Лучшую комнату и стол для благородного рыцаря!

Нехотя отрываюсь от книги, поднимаю глаза. Он стоит, горделиво подняв подбородок, рука на эфесе клинка, взгляд в сторону. Позолоченные доспехи, сплошь покрытые гравировкой, сверкают даже в тусклом свете масляных ламп, шлем с алым плюмажем рыцарь держит под мышкой, расплескав золотистые локоны по стальным пластинам оплечий. Красуется. Словно гравюра из рыцарского романа.

Желтый кругляш, небрежно брошенный им на стойку, исчезает в моем кулаке, взамен ложится тяжелый бронзовый ключ.


 — Вверх по лестнице, по коридору, последняя дверь налево, — говорю я. — За стол еще золотой добавить надобно.

Уголок его рта дергается от моих слов, но гордость не дает возмутиться заломленной ценой. Рыцарь же должен быть щедрым, не так ли? Монета исчезает в моей ладони, не успевая удариться о стойку.

 — Мое имя — Шарль де Арзо, Рыцарь Серебряной Розы и Победитель Дракона, — он говорит громко, привлекая внимание посетителей, хотя формально обращается только ко мне. — Запомни это имя, трактирщик, ибо его хозяин вскоре освободит королевство от гнета презренного колдуна, называющего себя Темным Лордом.

Впрочем, его слова не вызывают у прочих посетителей ни малейшей реакции.

 — А я — Барни, трактирщик, — отвечаю я намного тише. — Прикажете подать обед в комнату или спуститесь в зал?

 — В комнату, — предсказуемо отвечает рыцарь и, звеня шпорами, топает в сторону лестницы. Он ждет, что я провожу его, но я не трогаюсь с места. Много чести. Рыцарь уходит, и я чувствую закипающую внутри него ярость.

 — Карл, жаркое для рыцаря, — говорю я в окошечко, ведущее на кухню. Карл, повар, утробно рычит в ответ — мол, понял. Он не показывается посетителям — тридцать пять лет назад ошибка акушера превратила его в ужасное искореженное чудовище, а несчастный случай с кипящим маслом, произошедший, когда Карлу было пять лет, добавил красок в его облик.

Я привычным движением переворачиваю песочные часы и окидываю взглядом таверну. За большим центральным столом варвар Колон, темпераментно размахивая топором, красочно описывает алхимику Жерару, что он планирует сотворить с Темным Лордом, когда до него доберется. Колону плевать на злодеяния Лорда, он молод, мускулист и горяч, его манят слава и приключения. Ну, и немного женщины, конечно.

Жерар слушает его молча — его рот занят едой. Руки алхимика, покрытые незаживающими язвами и старыми шрамами, все время в движении — они рвут мясо, отделяют волокна от костей, колотят мослами по блюду, добывая драгоценное лакомство — жирный костный мозг. Жерар поразительно худ для своего аппетита, он выглядит почти истощенным. Он заказывает вдвое больше еды, чем любой другой посетитель, и берет добавки в номер, на ночь. Очень ценный клиент.

Вместе с ними сидит Лея, волшебница. Ее лицо и фигура настолько идеальны, что вызывают подсознательное отторжение. Лея не понимает этого. Она кроит свое тело магией вновь и вновь, становясь все прекраснее и прекраснее. Все уродливее и уродливее.

Лея тонко дразнит Колона, распаляя его. Эти двое всегда тянутся друг к другу.

— Говорят, что Темный Лорд трех метров ростом, а изо рта его исходит огонь, — говорит она, делая изящный, тщательно выверенный жест рукой. Варвар лишь презрительно хмыкает. Плевать он хотел на габариты противника.

В дальнем, темном углу сидит Кловис. Воспитанная в приюте при монастыре, принявшая постриг в четырнадцать лет, она всегда закутана в многослойный балахон, оставляющий снаружи только лицо. Она ест только хлеб и воду, ее кожа бледна, а глаза горят фанатичным огнем. Четки в ее руках трепещут, терзаемые нервными пальцами, Кловис смотрит на всех с нескрываемой ненавистью, а ее бледные губы бесконечно шевелятся в неслышной молитве.

Ей было бы удобнее молиться в своей комнате, но она не уходит. Я гляжу на нее и слегка улыбаюсь — толстяк-трактирщик вообще постоянно улыбается. Я помню то, о чем не помнит никто в этом зале; я знаю маленькую тайну Кловис, которую не знает даже она сама. Я вспоминаю тот день, когда Шарль и Лея не дошли до трактира, а Колон переборщил с алкоголем. Он, Гаррет и Жерар тогда изнасиловали Кловис прямо на центральном столе — долго, с выдумкой и старанием. Она проклинала их самыми страшными словами… первые несколько минут. Потом были слышны лишь пыхтение и ее сладострастные стоны. А когда все трое устали и оставили девушку в покое, Кловис, не утруждая себя одеждой, бегала за ними и требовала продолжения с тем же фанатизмом в глазах, что и ранее возносила молитвы.

Тот день закончился плохо. Ночью Кловис взяла кинжал и зарезала всех, кто попался под руку. Меня спасла толстая дверь, которую я всегда запираю на ночь. Оставив на ней пару отметин, Кловис полоснула себя по венам…

Она, конечно, этого не помнит.

Последняя песчинка падает на вершину холмика из своих товарок, кухонная дверца открывается, выпуская поднос с тарелкой жаркого, кувшином вина и приборами. Я принимаю поднос, поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Гарретом.

 — Мне нужна комната, — говорит он, опуская глаза. Это выглядит так, как будто он смущается, но я знаю что это не так.

Гаррет немногословен, холоден и расчетлив. Напоить его несложно — он падок на халявную выпивку, но даже вусмерть пьяный, он никогда не рассказывает о себе.

 — Одну минуту, любезнейший, — говорю я.

Гаррет будет торговаться, и это надолго. Торг не имеет смысла, но он об этом не знает.

Я отношу поднос наверх, оставляя его под дверью. Шарль считает ниже своего достоинства обедать в общем зале. Позже он спустится, чтобы возглавить поход. Или не возглавить, если будет вести себя слишком заносчиво. В любом случае, конец один.

Они никогда не останавливаются, никогда не возвращаются с полдороги. Рыцаря гонит вперед гордость и ложная честь, Гаррета и Жерара — жадность, а Колон не контролирует себя в гневе. Кловис — фанатичка, ее мечта — погибнуть в борьбе со злом. Лея… Что руководит ей, я доподлинно не знаю, но она тоже никогда не прерывает поход.

Я спускаюсь вниз, где терпеливо ждет меня Гаррет.

— Золотой за ночлег и еще один за ужин, завтрак и припасы в дорогу.


 — Очень дорого, — качает головой Гаррет, делая движение в сторону двери.

Он не уйдет. Трактир в городке один, а жители постороннего не пустят — боятся гнева Темного Лорда. Впрочем, как-то раз, когда я был не в духе, Гаррет остался ночевать на улице.


 — Дорого? Вы посмотрите вокруг! — Я обвожу рукой зал, подразумевая, конечно, окрестности. — Вы знаете, сколько стоит доставлять сюда приличную снедь? Вы думаете, Хозяину Поместья нравится, что я кормлю героев, пришедших его убить, и даю им приют? Я ежечасно рискую своей жизнью ради вас, работаю почти в минус…

Так продолжается еще минут десять. Гаррет, как всегда, упрям и немногословен, но в конце концов я делаю ему небольшую скидку в обмен на добытую по дороге сюда книгу. Он недоволен, но виду не показывает; молча берет свою тарелку и садится в уголке.

Самое интересное, что денег всех них примерно поровну, но тратят они их по-разному. Гаррет зашивает монеты в пояс, перекладывая каждую тряпочкой, чтобы не гремели и не стирались друг об друга. Жерар обжирается, Колон пьет без меры, Шарль берет лучшую комнату, просторную и без насекомых, как и Лея. Комфорт как таковой не так уж важен ни рыцарю, ни волшебнице; но ни тот, ни другая не могут позволить, чтобы у кого-то условия были лучше, чем у них.

Кловис отдает почти все деньги церкви.

Священник из чудом уцелевшей церквушки в городке неподалеку очень рад этому. Он встречает Кловис в рясе из мешковины, они долго молятся в часовне, а потом Кловис уходит, оставив у попа увесистый мешочек. Она и помыслить не может, что дома священника ждет плотный обед и пуховая перина, в то время, как ее — лишь хлеб, вода и голые доски.

Фанатики слепы.

Снаружи потихоньку темнеет, и посетители неосознанно жмутся друг к другу. Бенедикт, мой помощник, разжигает огонь в огромном камине, и искатели приключений усаживаются вокруг него. Даже высокомерный Шарль спускается вниз, чтобы присоединиться к общей компании. Разговор неизбежно заходит о Темном Лорде — в конце концов, каждый из них здесь ради него.

 — Я сражаюсь со Тьмой, потому что это мой долг как рыцаря, — заявляет Шарль. — Я рожден благородным, и это моя судьба. А почему вы идете в этот бой?

Ни у кого не возникает вопросов, почему нужно отчитываться перед Шарлем в своих мотивах. Несмотря ни на что, он умеет вдохновлять людей и сплачивать их вокруг себя. Подчинять. Манипулировать.


 — Победа над Темным Лордом прославит мой род! — жарко восклицает Колон. — Весь мир будет помнить Колона, победителя Тьмы!

 — Говорят, Поместье полно сокровищ… — тихо бурчит себе под нос Гаррет.

Шарль и Колон презрительно фыркают в унисон. Лея обворожительно улыбается.

 — Темный Лорд, безусловно, очень сильный маг. Я уверена, в его логове можно найти множество ценнейших свитков и артефактов.


 — Господин Гаррет мыслит весьма здраво, — ворчливо заявляет Жерар, неодобрительно косясь на Шарля и Колона. — Долг и слава — вещи, конечно, хорошие, но лучше, когда они подкреплены золотом.

 — Деньги — это лишь пыль под ногами, — истерично восклицает Кловис, нервно тряся четками. — Лишь очистившись от земного праха и приняв Господа в свое сердце, мы сможем одолеть Тьму!

Она хочет сказать что-то еще, но не успевает — ее перебивает раздающийся над таверной громовой издевательский хохот. Воплощение глумящейся ненависти ко всему живому, он похож на вой смертельно раненого зверя, извивающегося от боли. Ощущения от этого вопля — словно от удара дубиной по голове.

Герои хватаются за оружие, озираются по сторонам в поисках врага. Я выхожу из-за стойки, запираю на засов дверь.


 — Солнце село, — поясняю уставившимся на меня героям. — Гончие вышли на охоту. Никто, кто посмеет выйти на улицу между закатом и рассветом, не доживет до утра.

Варвар немедленно хватается за топор.

 — Колон не боится Исчадий Тьмы! — кричит он, наливаясь багрянцем. — Колон уничтожит всех!

Он так размахивает оружием, что я начинаю опасаться за целостность мебели и черепов других посетителей.


 — Если отважный воин желает выйти, я не смею его удерживать, — отвечаю я. — Но обратно дверь не откроется до утра.

Мои слова не остановят вспыльчивого юношу, да я и не преследую такой цели. Лея становится перед ним, гладит кончиками пальцев обнаженную мускулистую грудь.


 — Зачем тратить силы на жалких приспешников, если завтра мы уничтожим их повелителя? Ты много сражался сегодня, ты устал. Нужно набраться сил перед грядущей битвой.

Я вижу, как буря в его глазах уступает место маслянистому блеску. Варвар ухмыляется и требует еще пива.

Я наливаю.

Герои долго общаются у камина, строят планы, договариваются. Как-то само собой разумеется, что завтра с рассветом они идут побеждать Темного Лорда вместе. Я слушаю их какое-то время, а потом ухожу спать, оставляя Бенедикта следить за залом.

Я чуть задерживаюсь перед дверью в свою комнату, разглядывая отметины от кинжала Кловис. Каждый раз, когда я разглядываю их, мне становится не по себе. Можно было бы их заделать, но я не хочу. Шрамы на полотне двери напоминают мне о том, что человек непредсказуем. В любой момент что-то может пойти не так, как обычно.

Поэтому я всегда запираю двери.

Ночь проходит спокойно — настолько, насколько это вообще возможно в пяти тысячах шагов от Поместья, в окружении неуязвимых ночных охотников. Моя таверна похожа на маленький замок — каменные стены, колья у стен. Исчадиям Тьмы слишком дорого выходят нападения на нее.

Утром я кормлю героев завтраком и собираю припасы в дорогу. Колон и Лея спускаются вместе — помятые и невыспавшиеся, но довольные. Кловис смотрит на них с лютой ненавистью, Шарль и Гаррет — со скрытой завистью. Один Жерар равнодушен — завтрак интересует его больше, чем чьи-то амурные приключения. Он единственный, кто ест с искренним аппетитом, в результате большая часть пищи достается ему. Алхимик нравится Карлу — в кулинарии тот видит смысл своей жизни.

И без того не особо приятную атмосферу окончательно портит новый гость. Он входит тихонько, проскальзывает в таверну, едва приоткрыв дверь, пугается ее скрипа. Его одежда рваная и грязная, спутанные волосы явно долго не знали ни ножниц, ни мыла.

 — Братья! — блеет он, озираясь вокруг. — Товарищи! Не ходите! Не надо! Останьтесь! Поверните назад!

 — Местный сумасшедший, — произношу я, отвечая на невысказанный вопрос гостей. — Когда-то был героем, но все его друзья погибли в Поместье, а он сбежал. С тех пор бродит здесь и всех уговаривает не ходить туда.

 — Жалкий трус! — презрительно фыркает Колон. — Не будь ты так убог, я бы разрубил тебя своим топором.

 — Вы не представляете, что вас ждет! — кричит безумец. — Древнее зло непобедимо! Расскажи им, Барни! Ты же все помнишь! Ты знаешь! Расскажи! Никто еще не возвращался назад!

 — Он меня раздражает, — капризно шипит Лея. Колон встает, и безумец поспешно ретируется, осыпая его проклятиями. К счастью, никто его не слушает и не замечает, что он называет варвара по имени.

 — Интересно, чего такого он там увидел? — негромко спрашивает Жерар, глядя вслед сумасшедшему.

Шарль презрительно хмыкает, Гаррет молчит, словно и не слышал слов алхимика. Лея поводит плечами.

 — Он просто трус и слабак, — заявляет она тоном, не терпящим возражений.

 — Его вера была недостаточно сильна, — с придыханием шепчет Кловис. — Господь защитит нас от Тьмы и ее созданий.

 — Мы могли бы расспросить его о том, что нас ждет — говорит Жерар.


 — Нас ждет победа, — в голосе Шарля звенит железо. — Это несчастный — всего лишь безумец, а может и вовсе провокация Темного Лорда. Его слова не должны сокрушить крепость нашего духа.

Вскоре герои уходят. Шарль с Колоном недолго спорят, кто должен идти впереди, но желание быть рядом с девушкой уступает железной самоуверенности рыцаря, и Колон становится вторым. Следом идут Лея и Кловис, затем Жерар, а Гаррет замыкает шествие.

После первой же ловушки они поставят его вперед.

Безумец смотрит им в след, сидя на голой земле у стены, и негромко играет грустную мелодию на самодельной флейте.

 — Зайди, поешь, — говорю ему я.

Он прерывает игру, смотрит на меня снизу вверх.


 — Почему ты никогда их не останавливаешь? Почему ты позволяешь умирать им снова и снова?

 — Они не послушают меня, Жак, — качаю я головой. — Это их судьба. Они герои, а я — всего лишь трактирщик.

Он поднимается на ноги со старческим кряхтением и бредет внутрь. Пока я пью терпкий крепкий чай и лениво листаю книгу, он, периодически тяжко вздыхая, съедает миску каши и, не прощаясь, уходит. На столе я нахожу несколько мелких монет.

Убрав со столов остатки завтрака, я вновь сажусь за книгу. Карл уже давно что-то колдует на кухне, готовясь к вечернему наплыву посетителей, и по таверне плывет умопомрачительный запах жареного мяса.

Я углубляюсь в завораживающий мир, скрытый в узорных сплетениях рукописных готических букв. Мне нравится этот утренний период затишья, когда таверна пуста и никто не отвлекает тебя от изучения тайн вселенной или от увлекательных приключений выдуманных героев. Пальцы перелистывают ветхие пожелтевшие страницы, и в этих касаниях больше нежности, чем во всех материнских руках на целом свете.

Впрочем, один гость все же нарушает мое уединение. Он двигается бесшумно, но я слышу его приближение. Посетитель замирает в нескольких метрах от стойки, и я поднимаю глаза.

Под капюшоном пыльного плаща нет ничего — один лишь туман, серый и плотный, как грязное ватное одеяло. Я достаю из-под стойки мешочек с монетами и бросаю на стойку. Рука в черной кожаной перчатке сгребает мешок и прячет под полу плаща — все это в полной тишине.

 — Уже все? — задаю я ненужный, бессмысленный вопрос.

Туманник утвердительно качает капюшоном в ответ. Говорить ему трудно, вместо голоса — хриплый свистящий шепот, практически неразборчивый. Он ждет еще несколько секунд — не спрошу ли еще чего-нибудь — а затем слегка кланяется и исчезает через заднюю дверь.

Они никогда не останавливаются; они никогда не возвращаются. Первые комнаты даются легко, но не слишком, чтобы не вызвать ненужных подозрений; герои, опьяненные победой, бегут вперед, отбросив осторожность. Но настает момент, когда мышеловка захлопывается; Исчадия Тьмы впереди и сзади, справа и слева, их все больше и больше. Они уже не умирают с пары ударом мечом и не корчатся в судорогах от луча божественного света. Их слишком много.

Проходит несколько часов, и входная дверь скрипит вновь. Каблучки дробно стучат по полу, и желтый кругляш с глухим стуком ложится на стойку. Я поднимаю глаза.

— Мне нужна ваша лучшая комната, — говорит Лея, глядя поверх моей головы.

* * *

Когда рассказывают легенды, говорят о злодеях и о героях. Кто вспомнит скромного трактирщика, накормившего искателя приключений перед финальной битвой и давшего ему приют? Герои могут разнести все Поместье, не оставив камня на камне, но никогда не достигнут цели.

Потому что Темный Лорд — это я.
е‘~*т «IL ï ЩаГп( Ш . Л ?/j £ * £ t-jLÁ m.i m\ i Ш1 Я 0 / ■ — ■ Sr*¿?S^2 ИГ ^ я,рассказ,Истории,много букв,фэнтези,песочница
Развернуть

story много букв творчество отрывок рассказ песочница 

Р.М. Фрагменты вечности. Конец первой главы

Скромные двойные похороны состоялись в середине февраля. Гнусавый могильщик с верблюжьим горбом две недели долбил промерзшую землю массивной киркой, отборно матерясь и проклиная неизвестных ему людей за столь неблагоприятно выбранное для смерти время.
Южное кладбище Честера располагалось сразу перед мостом через Ди, обнесенное высокой каменной кладкой, испещренной отметинами времени и следами непогоды. Чарльз стоял у северной стены, наблюдая за работой могильщика; тот уныло махал лопатой, загребая большие кучки земли вперемешку с пушистым снегом и отправляя их в продолговатые темные ямы, ставшие последним пристанищем для матери и сына. В расположившейся у окраины кладбища покосившейся деревенской часовне, плотно облепленной бедняцкими домами, монотонно долбил колокол. Старик стоял, не шевелясь, понуро сгорбившись. На его плечах и узких полях шляпы образовались небольшие холмики снега.
- Соболезную вашей утрате, мой друг.
Чарльз сильно вздрогнул, скинув с себя легкие снежинки, и повернулся. Перед ним стоял Стивен Шертон, совершенно не изменившийся за прошедшие годы. Разве что в аккуратной бороде врача появилась едва заметная седина.
- Да… Да.
Мужчина подошел вплотную к старику, оба посмотрели в сторону могильщика, занятого своей работой, и замолчали. Чарльз нарушил тишину, перебиваемую лязгом ржавой лопаты и утробным голосом колокола:
- Почему вы пришли на кладбище в день похорон моих господ? Я не поверю, если вы скажете, что это совпадение.
- Я и не собирался вас обманывать. Город полнится слухами о страшной январской ночи Гренсфорда. Должно быть, – врач с сомнением посмотрел на Чарльза, – Не все слуги сохранили лояльность семье.
Стивен был прав – многие из обитателей особняка бежали, прихватив с собой те немногие богатства Фронсбергов, что еще остались в доме.
- И я их не виню, – старик следил за размашистыми движениями лопаты: вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, влево-вправо. – Вы были правы на ее счет, – Чарльз неотрывно смотрел на свежие могилы, одна из которых медленно заполнялась землей. – Она оказалась значительно страшнее чахотки.
- Вы думаете, меня это радует? – мужчина резко провел рукой по длинным волосам. – Я даже не хочу знать, что там произошло той ночью. Слухи ходят разные, одна история хуже и страшнее другой. Но… – Стивен запнулся. – Отец любил говорить: «Если перед тобой стоит выбор, который ты не хочешь делать – выбери то, с чем будет легче жить». Я выбрал самую безобидную историю и отказываюсь верить в другие.
- Хотел бы я, чтобы у меня такой выбор, – мрачно выдохнул старик.
- Да, в этом вам не повезло, мой друг.
Могильщик перешел ко второй могиле, комья мерзлой земли глухо забарабанили по крышке гроба.
- Как там мистер Блэкстоун? – сменил тему Чарльз.
- Генри? Он погиб прошлый летом.
Старик удивленно поднял брови:
- Нога? Познакомившись с ним далекой октябрьской ночью, я подумал, что нога его убьет. В таком состоянии крайне сложно не упасть с лестницы и не сломать шею.
- Генри повесился, – тихо сказал врач.
Чарльз ошеломленно уставился на собеседника:
- Повесился?
- Вы помните мой дом? – старик кивнул. – Два верхних этажа мои, а два нижних – принадлежат… принадлежали Генри. Мы были чем-то вроде партнеров, наверху я лечил тело больных, а внизу старина мистер Блэкстоун пытался лечить их разум и душу, – мужчина тяжело выдохнул. – В начале июля прошлого года я уехал в Йорк. Сменить обстановку, так сказать, немного отойти от дел и проветрить голову, – Стивен начал усиленно потирать лоб. – Открывая парадную дверь нашего общего дома по возвращению, а было это в середине августа того жаркого лета, я уже знал, что меня ждет, – он поморщился. – Воняло жутко. А я, как врач, знаю, что значит такой запах – где-то неподалеку активно гниет труп. Выломав дверь его комнаты на первом этаже, я увидел Генри. Не знаю, сколько он там провисел, но труп вытянулся сантиметров на двадцать.
- Это ужасно.
- Да, Генри пришлось хоронить в моей одежде – вся его была ему мала.
- Он оставил что-нибудь? Записка, какое-нибудь объяснение своего поступка?
- Ничего. Совсем. Я прочесал весь дом – ничего, – он замолк, уставившись на деревянный купол кривой часовни. – Его похоронили здесь же. Но в тот день колокол не звонил. Священники отказались его отпевать, «самоубийцам нет места на небесах» – так говорил отец, и церковь того же мнения.
- Колокол звонит по мальчику, – сказал старик. – Госпожу Фронсберг отпевать не стали. Детоубийцам уготован ад.
- Не хотел бы я оказаться в одном месте с вашей покойной госпожой… Особенно в аду.
Чарльз вспомнил тягучие потоки крови, заливающие деревянный пол теплой комнаты, и содрогнулся:
- Как и я.
Старик и мужчина замолчали. Могильщик самозабвенно махал лопатой, стремясь как можно скорее закончить свою работу.
- Как отреагировала семья? – Стивен махнул рукой в неопределенном направлении. – Фронсберги с материка?
- Пока никак. Я написал письмо в Вакернхайм. Рассказал о случившемся, опустив жуткие подробности. Ответа пока нет, но и времени прошло совсем немного.
- Они ответят, мой друг, – Стивен кисло улыбнулся, - И подредактируют свое золотое фамильное древо.
- Эти люди, – Чарльз провел рукой в направлении четырех могил, две из которых скрывал толстый слой снега, – Не просто часть какого-то древа, если оно и существует. Они были всем, ради чего я жил на протяжении практически двадцати лет, – старик отчаянно заплакал, содрогаясь всем телом. – А теперь их нет, мистер Шертон. Понимаете?! Их нет!
Чарльз опустил голову, продолжая рыдать. Горячие слезы капали с его морщинистых щек на свежий снег, оставляя после себя маленькие аккуратные лунки.
- Они были моей семьей, Стивен. Не просто людьми, которым я служил так долго – семьей. Я помогал растить их детей, которые сейчас лежат в деревянных ящиках под нашими ногами, – Чарльз скулил сквозь слезы. – Когда я выполнял какое-нибудь поручение Господина Бенедикта, он мужественно кивал головой, – старик изобразил этот жест, едва не потеряв шляпу. – Пожимал мне руку и говорил: «Я благодарю вас, Чарльз». Если рядом с нами в такие моменты был маленький Джонатан, то он с серьезным видом обстоятельно пародировал действия отца, мягкой рукой едва сжимал мою ладонь и шепеляво молвил: «Я благодарю ваш, Чарльш», – врач положил тяжелую руку на плечо старика, но тот не унимался. – Оливия разделяла увлечение мужа лошадьми, они вместе, порой брав с собой Рональда, подолгу ездили вокруг поместья на сильных и здоровых животных, улыбчиво подставляли лица весеннему и летнему солнцу, или, задорно смеясь, направляли ездовых на большие кучи аккуратно собранных слугами осенних листьев, – Чарльз мелко задрожал. Стивен понял, что слова, сказанные после, являются самым дорогим воспоминанием старого слуги. – У Госпожи Фронсберг был великолепный голос. И она всегда пела, расчесывая прекрасные черные волосы дочери, сидя у горящего камина или на летней веранде.
С трудом произнося слова сквозь рыдания, скрипучим голосом старик запел:
Are you going to Scarborough Fair?
Parsley, sage, rosemary and thyme.
Remember me to one, who lives there,
He once was a true love of mine…
Чарльз замолк, не в силах больше говорить. Он плакал навзрыд, громко, перебивая все остальные звуки этого тихого места. Могильщик оторвался от работы и удивленно уставился на плачущего старика, хмыкнув, пожал плечами и вернулся к лопате.
- Это была любимая песня милой Элизабет, – прошептал Чарльз, немного успокоившись.
- Ярмарка в Скарборо, – старик кивнул. – Моя мать тоже пела мне ее.
- Как эта добрая женщина с чудесным голосом стала Кровавой Матерью и убила сына? Как она оказалась в аду, когда ей там совсем не место? Вы были правы, когда говорили о справедливости – в этой семье ее нет.
- Дело рук человеческих и творение Господа нашего…
- Не говорите мне о Боге, мистер Шертон, - резко выпалил Чарльз, утирая слезы. – Какой Бог мог допустить подобное?
- Вы утратили веру, мой друг?
- Не знаю. Возможно, – старик хмуро посмотрел на врача и протянул ему руку. – Прощайте, Стивен. Меня ждет пустой проклятый дом. Незачем испытывать его терпение.
Мужчина пожал крепкую ладонь Чарльза.
- Что вы будете делать?
- Пытаться жить дальше.
«Или поступлю, как мистер Блэкстоун».
*
Нечто злое поселилось в этом доме. Беспощадное и ненасытное, воющее голосами погибшей семьи в закрытых комнатах. По-крайней мере, так думал Чарльз. Он чувствовал недоброжелательные взгляды призраков на своей коже, и себя ощущал одним из них. В зимних метелях ему постоянно чудились леденящие кровь вопли Кровавой Матери и тихий плач мертвых детей. Оставшиеся в Гренсфорде слуги, численность которых не превышала количество пальцев на одной руке, перестали ходить по одному. Второй этаж особняка негласно считался запретным местом, а длинный восточный коридор – настоящей камерой ужасов, куда не решался ходить даже Чарльз.
«К середине весны дом опустеет, я в этом уверен. Последние слуги сбегут в стремлении уйти как можно дальше от этого страшного места, и я останусь один. В доме, полном призраков. Живой среди мертвых», – думал старик. – «Тогда я покончу с собой, как Генри Блэкстоун. Возьму веревку покрепче, перекину ее через одну из множества прочных деревянных балок, засуну голову в петлю и попрощаюсь с этим миром, став очередным погибшим обитателем особняка. Интересно, как скоро меня найдут? И насколько вытянется мой труп, когда это произойдет? Встречу ли я Бога после смерти? Я бы очень хотел узнать, почему он так поступил… Почему обрек этих людей на такие ужасы…».
Чарльз знал, что в конце марта он заплатит слугам их последнее жалование. Те небольшие деньги, что остались в Гренсфорде после его разграбления Рональдом и алчной прислугой, закончатся, и вместе с ними закончится жизнь старика.
Но к удивлению Чарльза все сложилось иначе. Семнадцатого марта 1748 года к парадному входу особняка подъехал крытый фургон, запряженный мощной двойкой тягачей. Четверо вылезли из повозки, гремя кольчугой, поднялись по ступеням и вошли в холодный холл Гренсфорда. Один из мужчин громко позвал мистера МакУэйда. Удивленный Чарльз встретил гостей и сдержанно спросил, кто они и откуда. В ответ все тот же мужчина протянул старику конверт, сказав, что все изложено в письме; после чего вся четверка совершенно неожиданно рухнула на колени и в унисон произнесла чарующую клятву: «Именем Фронсберга и вечности, именем потерянной Эм, во славу дома, семьи и незыблемого Вакернхайма, клянусь посвятить свою жизнь служению Чарльзу Нэйтану МакУэйду и исполнять все его поручения и приказы, как приказы истинного члена рода».
Четверо неизвестных резво вскочили с колен, отвесили глубокий поклон своему новому господину и, звонко развернувшись на каблуках, направились на улицу. Ошарашенный Чарльз семенил следом, все еще сжимая в руках таинственный конверт. Старик наблюдал, как мужчины разгружают фургон, доставая из него прочные сундуки темного дерева, оббитые блестящим серебром, с трудом ставят их на землю, затем, с еще большим трудом, по двое, взваливают тяжелую ношу на плечи и несут в дом. Старик зачарованно, с непониманием следил за действиями поклявшихся ему в верности людей, пока один из них, возвращаясь из дома к фургону за очередным сундуком, не обратился к Чарльзу:
- Милорд. Мое имя Дэниэл. Прочтите письмо, – не дожидаясь ответа, мужчина вернулся к работе.
Старик опустил глаза на конверт из плотной бумаги, покрутил его в руках, провел большим пальцем по синей сургучной печати с гербом Фронсбергов и, аккуратно разломав сургуч, вскрыл посылку.
Письмо было адресовано ему, Чарльзу. Изложенная тонким, с небольшими завитушками почерком воля Раймонда Марка Фронсберга серьезно удивила старика. В письме говорилось, что мистер МакУэйд становится хранителем Гренсфорда – особняк и принадлежащие к феоду земли отныне его владения; до иного повеления официального представителя рода, он вправе распоряжаться этим даром, как своей собственностью. В благодарность за верность и службу старика семья посылает ему шесть набитых золотом сундуков и четыре «берга», которые по прибытию обязанным произнести клятву верности своему новому господину. В конце, прямо над подписью Раймонда, были обозначены скромные обязанности хранителя:
1. Поддерживать особняк в первозданном виде;
2. Найти преемника, который займет место хранителя после смерти последнего.
Чарльз кивнул, сложил письмо, убрал его обратно в конверт и принял условия своего нового статуса.
* * * * *
К концу февраля того года, когда тела его матери и брата уже лежали в холодной земле Честера, Рональд Вильям Фронсберг прибыл в город, наполненный звуками толпы, как магическая шкатулка. Лондон. Изначально, юноше, который всю свою жизнь провел в стенах и на территории тихого Гренсфорда, не понравился оглушительный шум британской столицы. Город был напоен криками простолюдинов, гомоном рыночных площадей, звуками лютни, клавикорда, флейты и скрипки, топотом копыт по деревянным и каменным мостовым, скрежетом потертых колес торговых фургонов, герцогских карет и бедняцких повозок. Кроме богатой какофонии звуков, Лондон переполняли тошнотворные, вызывающие головокружение созвездия запахов, состоящие из мириадов несовместимых компонентов. Аромат розовой воды перебивался смрадом гнилых отбросов и человеческого пота, пышнопахнущие свежие фрукты с прилавков дополнялись зловонием переполненных выгребных ям, сочные запахи запеченного мяса и аппетитной выпечки соперничали с вонью крестьянского скота и затхлых кладовых. Но хуже всего воняла река. До Великого Лондонского Смрада XIX века было еще очень далеко, но уже тогда, в 1748 году, стремительно растущий город активно сбрасывал густые потоки нечистот в некогда прозрачные воды Темзы.
На прихваченные из Гренсфорда драгоценности Рональд купил небольшой двухэтажный дом в Вэст-Энде, к северу от роскошного дворца, принадлежавшего герцогу Букингемскому. Юноша, которому лишь через несколько месяцев должно было исполниться восемнадцать, грамотно выбрал место для дальнейшей жизни – подальше от реки, в том месте, где воды Темзы несли не такой богатый поток последствий жизнедеятельности человека, как в восточном районе Лондона. Но это спасало лишь отчасти – порывистый ветер, налетающий на город с океана, заботливо приносил с собой тягучее зловоние, щекотливо проникающее в ноздри, отбивающее аппетит. Рональд быстро нашел спасение от этой надоедливой напасти – пышные кружевные манжеты, шелковый платок и маленький флакон розовой воды.
Первое время молодой Фронсберг бродил по городу, привыкая к его звукам и видам, впитывая в себя особенности поведения местных граждан и речевые обороты. Рональд не без интереса изучал сочетание романики, готики и барокко в городской архитектуре, впечатлялся величием Тауэра, Лондонского моста, Вестминстерского дворца, напротив которого через Темзу возвышался еще не достроенный, но уже поразительный Вестминстерский мост.
Прожив полтора месяца в центре британской столицы, в одном из крупнейших городов Европы, юноша решил, что городская жизнь вполне неплоха и значительно превосходит безликую скукоту спокойного Гренсфорда. Рональд открыл для себя богатый ассортимент вэст-эндских трактиров, постоянно заполненных ленивой знатью и разжиревшими торгашами. Он без сопротивления сдался притягательной силе продажной любви и доступного алкоголя. Сидя в одном из множества трактиров, название которого Рональд не запомнил, и жадно лапая свою первую широкозадую куртизанку в порыве пьяной похоти, юноша с удивлением отметил неуютную тесноту в обтягивающих штанах. Опытная проститутка быстро сообразила, что имеет дело с дворянским девственником, и, кокетливо прищурив глаза, громко огласила свою догадку.
От старых привычек избавиться непросто. Тем более от тех, что связаны с насилием и приносят удовольствие. Рональд мгновенно взорвался:
- Ты смеешься над Фронсбергом, шлюха?!
Он соскочил с удобного кресла, повалив на пол куртизанку, до этого умело сидящую на его коленях. Часть отдыхающих в заведении людей без интереса, скучающе, посмотрела в сторону пылающего гневом Рональда. Надменные возгласы с яростными выкриками известных и не очень фамилий были обычным делом для подобных мест. Как правило, после таких воплей оскорбленный мужчина или юноша резкими шагами направлялся к выходу из трактира, гордо задрав нос и гневно бормоча неразборчивые проклятья. Но только не в случае Рональда Вильяма Фронсберга.
Юноша стоял над распластавшейся куртизанкой, злобно буравя ее взглядом. Щедро облитая ароматической водой, вызывающе одетая и ярко накрашенная женщина безуспешно пыталась встать на ноги, запутавшись в полах полупрозрачного легкого платья. Ей едва удалось подняться в половину собственного роста, когда озверевший Рональд схватил покоившийся на столике полупустой бокал недопитого эля и, расплескивая блестящий напиток широкой дугой, с силой разбил стакан о голову женщины. Последующие события, произошедшие в одно мгновение, для молодого Фронсберга слились в одну картину, сверкающую разлетевшимся по трактиру стеклом: куртизанка приглушенно охнула и повалились обратно на пол, облитая липким элем; несколько человек, моментально протрезвев, вскочили со своих мест; осколки разбитого бокала тонко застучали по деревянным столам и спинкам стульев; набухший в штанах член Рональда Вильяма Фронсберга начал извергать густые струйки семени, наполняя исподнее юноши горячим веществом. Он очень тосковал по так полюбившемуся ему безнаказанному насилию, с ностальгией вспоминал, как избивал могучих, но таких беспомощных животных, как выворачивал руки и отвешивал звонкие пощечины тупым раболепным слугам Гренсфорда. И сейчас, причиненная обнаглевшей шлюхе боль мгновенно довела его возбуждение до предела. Его оргазм был ярким, затмевающим сознание светом миллионов солнц, Рональд стоял, возвышаясь над продажной женщиной, сжимая в руках уцелевшее донышко стакана, растворяясь в нахлынувших волнах истинного удовольствия, чувствуя, как пульсирует в штанах его мужское естество. Сквозь сладкий туман эйфории он слышал нарастающий возмущенный крик, видел, как полный мужчина нелепо бежал на Рональда, размахивая руками, явно указывая в направлении выхода. Придя в себя, юноша разжал затекшие от прочной хватки пальцы, выронил стеклянный обломок и поспешно зашагал к выходу, с трудом переставляя ватные ноги.
В его извращенном мозгу крутилась лишь одна мысль – он должен будет это повторить. Должен! Вся его жизнь свелась к этому моменту. Сильное возбуждение с причинением боли беспомощной, хрупкой женщине. Все, что он когда-либо испытывал до этого оргазма, меркнет в собственном ничтожестве. Рональд с интересом задумался, сработает ли этот трюк с мужчиной, когда услышал позади:
- Эй, вы!
Юноша испытал уничтожающий прилив гнева и раздражения. В конце концов, он не знал, что у куртизанок, как правило, бывают защитники. Рональд резко повернулся на каблуках и заорал:
- Что?!
- Как вы смеете так вести себя с женщиной? – говоривший выглядел крайне посредственно. Среднего роста, лет двадцати пяти, мужчина был одет в простой кожаный мундир светло-коричневого цвета, черные скромные башмаки, черные кюлоты, белую рубашку без принятых у аристократов жабо и кружевных манжетов и белые чистые чулки. Максимум – торгаш средней руки.
- Как ТЫ смеешь обращаться ко МНЕ в подобном тоне, шваль?! – Рональд ошалело вертел глазами, разрываемый яростью. – Ты хоть представляешь, кто перед тобой?!
- И кто же вы? – ровным голосом спросил незнакомец.
- Ничтожество… – Рональд надменно фыркнул. – Тебе выпала честь разговаривать с Фронсбергом!
Безымянный торгаш резко изменился в лице, его глаза панически забегали, а губы едва заметно задрожали:
- Ф-Фронсб-берг? – мужчина проворно преклонил колено. За его спиной Рональд увидел еще троих, не менее жалких выскочек, неуверенно топчущихся у входа в трактир. – Прощу прощения, милорд. Я не мог знать, что представитель вашего рода приехал в Лондон.
Реакция торгаша успокоила Рональда. Эта шваль знает свое место, по крайней мере, ему не придется их учить.
- Шлюха меня обидела, – гневно выплюнул юноша. – Я преподал ей урок.
- Более чем заслуженно, милорд, – мужчина стоял в позе верного рыцаря, не решаясь поднять головы. – Нижайше прошу извинений за беспокойство. Позвольте мне удалиться, ваша милость.
- Иди, – Рональд величественно махнул правой рукой, пышные манжеты затрепетали в вечернем воздухе, подобно крыльям множества птиц. – Сегодня я великодушен.
- Благодарю вас, милорд, благодарю, – торгаш начал пятиться назад, продолжая смотреть в землю.
Рональд развернулся и, не торопясь, отправился в сторону дома. Он и правда чувствовал себя великодушным. Пережитое в трактире наполнило его жизнь новым, извращенным и одновременно прекрасным смыслом. Он обязательно это повторит, и чем скорее, тем лучше. Но в следующий раз Рональд посмакует пикантный момент наслаждения, прочувствует его и преумножит. Куртизанок в этом городе много, и уж тем более…
- Милорд! – снова голос торгаша. Возможно, он хочет подарить Фронсбергу избитую проститутку. Но зачем ему покалеченная шлюха?
Юноша начал медленно и вальяжно разворачиваться, стремясь показать всем своим видом, что приставучий незнакомец крайне надоел его благородной особе.
- Ну что еще…
Если бы у Рональда была возможность описать дальнейшие события, то он бы использовал лишь одно слово – боль. Торгаш налетел на него, как налетает ураган на ветхий сельский домик, разрушая его под самый земляной пол. В правой руке побелевшими пальцами незнакомец крепко сжимал увесистый камень размером с кулак. Левую сторону лица Фронсберга пронзила нестерпимая, кричащая боль. Твердый кусок горной породы смачно порвал щеку Рональда, выбил четыре зуба, сломав верхнюю челюсть и мелко раздробив скуловую кость. Порывисто вдохнув, юноша едва не подавился собственными зубами, но умудрился их выплюнуть. Ужасная боль заслонила собой все, этот вонючий и шумный город, весь мир.
К Фронсбергу подбежали еще три человека, виденные им ранее, но он этого не понимал. Уже четверо незнакомцев бодро подхватили потерянного в пространстве и времени аристократа и понесли его в неизвестном направлении. Закинув обмякшее и постанывающее тело в ближайший темный двор, «торгаши», которые на самом деле были защитниками покалеченной Рональдом куртизанки, принялись с упорством и остервенением избивать несопротивляющегося, но кричащего в агонии юношу.
В тот день, двадцатого апреля 1748 года, Рональд почувствовал себя жертвой «перевоспитания». Мужчины били его палками, ногами и камнями. Начав с конечностей, они ломали его кости и крушили суставы, топтали кисти, острыми каблуками отрубая фаланги пальцев, упиваясь истерическими воплями своей жертвы. Мгновением позже, один из незнакомцев мощной дубиной лупил по грудной клетке едва живого Рональда, размельчая его ребра, вбивая острые осколки костей в трепещущие легкие Фронсберга. В заключение, тот самый «торгаш» в простой светло-коричневой куртке решительно встал над телом измочаленного и уже затихшего юноши. Мужчина сжимал в руках тяжелый булыжник, приподнял его над собой и с силой опустил на голову Рональда, которая, зычно лопнув, расплескала по аккуратной каменной дорожке тихого лондонского дворика красно-белую, причудливую кляксу.
Изуродованный до неузнаваемости труп старшего сына Бенедикта Фронсберга небрежно сбросили в широкую Темзу, которая подхватила его и понесла, вместе с потоком нечистот, к вечному океану.
С жестокой смертью не менее жестокого при жизни Рональда Вильяма Фронсберга, ветвь генеалогического древа по первому сыну Рональда Майкла Фронсберга прервалась.
Развернуть

story много букв творчество отрывок рассказ песочница 

Р.М. Фрагменты вечности. Продолжение первой главы (2)

Они приехали в Гренсфорд за час до полудня. Свинцовое небо щедро поливало серую землю плотной пеленой осеннего дождя. Бросив лошадей в конюшне, старик и мужчина направились в особняк, напрямую в комнату вдовы Фронсберг, оставляя за собой на чистом мраморе и блестящем дереве поместья грязные, сырые следы промокших подошв.
Поднявшись по лестнице на второй этаж, Чарльз остановился, почувствовав легкое прикосновение страха. Это было то самое место, из сна. Только сейчас здесь было значительно светлее, несмотря на льющий за окнами дождь, не было светящихся красных капель, и восточный коридор был пуст. Стряхнув пугающее воспоминание, старик продолжил путь.
Оливия сидела в своем кресле у камина с книгой в руках, равно как тогда, два с лишним года назад, в день гибели Бенедикта. Джонатан был с ней, как и всегда. Мальчик сидел на пышном, шерстяном коврике перед горящим очагом, тупо уставившись на огонь.
- Госпожа, – вдова прервала чтение, – я привел врача, как вы и велели.
- Миледи Фронсберг, – врач глубоко поклонился.
Равнодушный взгляд Оливии остановился на Чарльзе, перелетел на Стивена и опустился куда-то вниз. Она нахмурилась.
- Как неаккуратно.
- Госпожа?
- Ваша обувь. Повсюду будут следы, – вдова еще не успела договорить, а врач уже с готовностью выпрыгнул из дорожных сапог, встав босыми ногами на холодный пол. Оливия вернулась к книге. – Элизабет у себя. Я слышала ее кашель, он не такой сильный, как вчера. Кажется, ей уже лучше.
Она вновь подняла глаза и посмотрела на старика испепеляющим взглядом. Чарльз торопливо поклонился, взял врача под локоть и вывел в коридор.
- Нам сюда.
Спальня Оливии Фронсберг располагалась в западном крыле Гренсфорда. Чарльз решительно направился по широкому коридору в сторону восточной части особняка, противно чавкая сырыми сапогами при каждом шаге. Стивен Шертон поспешно семенил за стариком, внимательно обходя грязные следы и весело шлепая голыми ступнями.
Аккуратно отворив дверь спальни маленькой госпожи, Чарльз заглянул внутрь. Элизабет спала с немного приоткрытым ртом, запрокинув голову и обняв подушку. Старик снял свою грязную обувь и трижды постучал в дверной косяк, разбудив девочку.
«Боже, как же я рад ее видеть. Надеюсь, что этот странный, громкоголосый мужчина с кривой улыбкой и правда является отличным врачом».
- Госпожа, я привел…
- Здравствуйте, миледи, – Стивен прошел мимо старика, направляясь к окну. На широкий подоконник он поставил свой потертый саквояж, нежно провел по нему ладонью, звонко щелкнул крестовой застежкой и повернулся. Чарльз не мог поверить, насколько сильно изменилось лицо Шертона, будто бы того болтливого, хохочущего под дождем мужчины, который со страстью и алчностью в глазах рассуждал о богатствах Фронсбергов, и вовсе не существовало. Врач не спеша подошел к кровати, опустился на колени и тихим, но твердым голосом начал диалог.
Осмотр занял не меньше получаса. Стивен увлеченно колдовал над своим саквояжем, извлекая из него цветастые ленты, склянки с мутноватыми и кристально прозрачными жидкостями, небольшие металлические палочки, засушенные травы и прочую непонятную и неизвестную Чарльзу атрибутику медицины. Врач прислушивался к дыханию девочки, неустанно прощупывал ее плечи, лицо и грудь, задавал только ему понятные вопросы, втирал в ее нежную, молодую кожу различные растворы… И с каждой минутой становился все мрачнее.
- Вы молодец, юная леди, – перед прощанием с Элизабет произнес Стивен. – Не всем нравятся мои осмотры, но вы проявили стойкость.
- Благодарю вас, мистер Шертон, – смущенно ответила девочка.
- Стивен. Для вас просто Стивен, – он слегка улыбнулся своей чудаковатой улыбкой. – Прощайте, миледи.
Чарльз едва дышал от волнения, когда за спиной врача закрылась дверь, ведущая в комнату маленькой госпожи.
- Как она, Стивен? Вы ее вылечите?
Шертон строго посмотрел на старика.
- Мне нужно поговорить с ее матерью.
Вернувшись в комнату Оливии, Стивен решительно надел грязную обувь и, не говоря ни слова, тяжело опустился в кресло напротив вдовы.
- Миледи, – начал он, – мои имя Стивен Шертон. Последние четырнадцать лет я посвятил изучению медицины и особенностей человеческого организма, – Оливия молча смотрела на врача. Отточенным движением он начал поглаживать бороду. – Скажу честно, заболевания легких не являются моей специальностью. Можно сказать, что я, скорее, костоправ, – Мужчина замолчал, посмотрев на Джонатана. Мальчик так и пялился на огонь, никого не замечая. – Но диагностировать болезни дыхательных путей, печени или почек я умею.
- Переходите к сути, Стивен, – надменно и резко выпалила вдова. – Как быстро вы вылечите мою дочь? И сколько будут стоить ваши услуги?
Размеренные движения пальцев прекратились, врач задумчиво смотрел на сидящего у камина юношу. Шертон повернул голову, встретившись взглядом со стоящим в дверях стариком.
«Боже, что-то случилось. Почему он молчит?» – подумал Чарльз.
- Нисколько, – наконец выдохнул Стивен. – Я не смогу вылечить вашу дочь. И никто не сможет. У Элизабет чахотка.
Старый слуга похолодел. «Чахотка? Чахотка. У Элизабет чахотка. У моей милой маленькой госпожи чахотка? Боже…»
- Вы уверены? Ошибки быть не может? – неожиданно Чарльз услышал свой голос.
- Уверен. Без сомн…
Оливия громко фыркнула и надсадно хохотнула.
- Чахотка? – она смотрела на врача с нескрываемым презрением. – Вы хотите сказать, что у моей юной благородной дочери болезнь, которую обычно находят у старых бедняков, проработавших всю жизнь на рудниках? При этом крайне заразная болезнь выбрала своей целью мою Элизабет, и пощадила всех остальных? – последующие слова вдова злобно выплевывала в лицо Стивена. – Уж не думаете ли вы, мистер Врач, что я поверю в подобную чушь?
Шертон стойко выдержал уничтожающий взгляд Оливии и терпеливо выслушал ее резкую речь.
- Я и сам сперва не мог понять, но, оценив ее состояние… Чахотка Элизабет уже не только в легких, она распространилась по телу, и я не знаю, насколько обширно, – он дотронулся до своего левого плеча. – Одна из ее рук выше другой, болезнь начала деформировать суставы, а в области левой лопаточной кости отчетливо прощупывается неестественное уплотнение, – пауза. – Ее дыхание очень неровное и хриплое… Я даже не представляю, в каком ужасном состоянии ее легкие. Она всегда была такой худой? – Оливия надменно молчала. – Полагаю, нет. Вероятно, она мало ест, что только усугубляет болезнь. И местный климат, конечно же, не стоит забывать про него… – врач наклонился вперед. – Влажный климат островов работает как катализатор, ускоряя течение болезни…
Стивен не стал упоминать еще один фактор, который взаимодействует с чахоткой, как сухие дрова с пламенем костра – стресс. Девочка рассказала ему о гибели отца, о жестоком брате и о ставшей чужой за последние два года матери. Бедное дитя, она сгорала, как сухой лист, поднесенный к пламени свечи. И ей предстояло сгореть полностью, без остатка. Шертон в этом не сомневался.
- Я бы посоветовал вам с семьей перебраться на материк, миледи. Но только…
- Это не представляется возможным, – сухо отрезала Оливия.
Врач удивленно воззрился на вдову.
- В любом из городов Империи или смежных Королевств ее примут как родную. Она из Фронсбергов, а это кодовое слово обладает великой и таинственной властью в тех местах. Вы могли бы…
- Мистер Шертон! – вспыхнула Оливия. Сидящий возле камина Джонатан вздрогнул, развернулся, безразлично оглядел присутствующих и уставился на мать. Вдова бурлила гневом, но, подавив раздражение, продолжила спокойным голосом: – Вы ничего не знаете о Фронсбергах, мистер Шертон. Наш разговор окончен, я благодарю вас за ваше внимание и потраченное время. Чарли его оплатит.
Стивен молча кивнул, встал с кресла и вышел из комнаты, мимоходом посмотрев в застывшие стеклянные глаза Чарльза. Старик, онемев, не мог пошевелиться.
- Госпожа, – почти шепотом.
- Проводи этого костоправа, Чарли, – Оливия вернулась к чтению.
Чарльз обреченно покачал головой и направился вслед за Шертоном; он догнал врача, когда тот уже спускался по широкой лестнице.
- Стивен, подождите, я схожу за деньгами.
- Нет. Не зачем, я не возьму ваших денег, – он остановился на ступенях и развернулся к старику. – Проводите меня до конюшни, мой друг. Я хочу как можно скорее покинуть этот дом.
Дождь не утихал. Старик и мужчина рука об руку шли по сырой земле, не говоря ни слова. Зайдя в конюшню, Чарльз снял промокший охотничий плащ и протянул его владельцу.
- Спасибо.
Врач пристраивал свой объемный саквояж к задней части старого седла. Он повернулся и понуро посмотрел на старика.
- Никогда бы не подумал, что мой визит в дом Фронсбергов будет таким. Мой отец любил говорить, что справедливость – единственная вещь в этом мире, которая является одновременно творением Господа нашего и делом рук человеческих, – мужчина поник. – Но в этом доме справедливости нет. Бедное дитя… Она не разрешала вам позвать за врачом раньше, так ведь? Теперь уже слишком, слишком поздно. Простите меня, мой друг, но для девочки уже все решено. Мне очень жаль…
Старик с ужасом слушал.
- Вы хотите сказать, что Госпожа Оливия специально оттягивала визит, пока для Элизабет не стало слишком поздно?
- Я не знаю, мой друг. Девочка рассказала мне о матери и о смерти отца. Знаете, из ее короткого рассказа, мне показалось, что Элизабет боится мать. И теперь я понимаю почему, – врач уклончиво смотрел в пол, сжимая и разжимая кулаки. – С этой женщиной что-то не так, клянусь вам. Разговаривая с ней и смотря в ее глаза, я чувствовал себя дичью. Загнанной в ловушку и дрожащей в страхе. А мальчик… Господи, какой же он жуткий! – мужчина затряс головой. – Я хочу покинуть это место и как следует выпить.
Стивен ловко запрыгнул в седло, проверил крепление саквояжа, поправил съехавший на бок капюшон и вновь мрачно посмотрел на Чарльза.
- Сожалею, мой друг. Девочка чиста и невинна, и такая участь… Но мой вам совет – приглядывайте за женщиной, она может оказаться чем-то пострашнее чахотки.
Мужчина выехал из конюшни в дождь и отправился прочь, оставляя позади себя смертельно больную Элизабет, постепенно сходящую с ума Оливию и одиноко стоящего Чарльза.
«Он сбежал, но я не могу его винить. Это не его жизнь, и не его семья».
- Счастья вам, мистер Шертон, – под звуки дождя произнес Чарльз и направился в дом.
* * * * *
К лету 1747-го Элизабет стала похожа на живой труп. Болезнь жадно высушила ее тело и принялась пировать над ее разумом. Большую часть времени девочка спала, а в редкие минуты бодрствования она вела несуразные диалоги с невидимыми собеседниками. Чарльз беспомощно, с горечью наблюдал, как гибнет его милая маленькая госпожа. Он проводил бы с ней все свое время, если бы не спонтанно проснувшийся материнский инстинкт Оливии. Вдова неустанно сидела у кровати больной дочери, качала ее на руках, кормила с рук, с любовью умывала тонкое тело Элизабет и убирала грязные простыни. Джонатан по-прежнему, следуя привычке, не отставал от матери ни на шаг, сопровождая Оливию в ее одержимой заботой скачке из одного конца Гренсфорда в другой.
На фоне общей апатии и витающего в воздухе предчувствия скорой смерти Элизабет, Чарльза не могли не радовать перемены, произошедшие с вдовой. Она стала менее резкой и равнодушной, старик вновь видел в лице Оливии черты той доброй и отзывчивой женщины, что он некогда знал. Предостережения Стивена Шертона, судя по всему, оказались беспочвенны. Но Чарльз не знал, что находясь наедине с Джонатаном, Оливия все чаще называла сына именем покойного мужа; он не знал, что тихими летними ночами она приходила в комнату мальчика и подолгу безмолвно стояла у его кровати. Настораживающие слова врача Чарльз вспомнил в конце августа 1747 года.
В тот вечер Оливия и Джонатан ужинали в обеденной зале Гренсфорда, сидя друг напротив друга за длинным столом.
- Лизи скоро умрет, да, мама? – неожиданно, тихо спросил мальчик.
Лицо вдовы перекосилось. Она вскочила со стула, повалив последний на пол, и устремилась через всю комнату к спокойно сидящему сыну. Она кричала:
- Зачем ты это говоришь? Прекрати так говорить, Бенедикт! Слышишь меня?! Прекрати так говорить!
Услышав это, Чарльз остолбенел. Подбежав к сыну, женщина с размаху ударила его по лицу ладонью, не переставая кричать. В ответ мальчик лишь уныло бормотал, повторяя вновь и вновь: «Я Джонатан, мама. Я Джонатан, мама».
Оливия повторно занесла руку для удара.
- Госпожа! – истошно завопил Чарльз.
Дернувшись, вдова посмотрела на старика, тупо моргнула, перевела взгляд на Джонатана, на пухлой щеке которого красовался отчетливый отпечаток ладони, и разрыдалась. Сквозь слезы она начала тараторить слова извинения, ежесекундно называя мальчика разными именами и покрывая его пострадавшую щеку горячими и мокрыми поцелуями. «С этой женщиной что-то не так, клянусь вам», – вспомнил Чарльз слова Шертона, и по его спине пробежала мелкая дрожь.
Месяцем позже слуги Гренсфорда возбужденно перешептывались о странном поведении их овдовевшей госпожи. Они боялись ее, боялись даже больше, чем вконец озверевшего Рональда В., оставлявшего синяки на руках и лицах служанок после резких захватов и жестких пощечин.
Оливия подолгу сидела в закрытой комнате умирающей дочери, и оттуда слышался ее переменчивый голос. Она говорила много, порой громко, порой злобно и шипяще бормоча, звонко смеялась или рыдала навзрыд. За неделю до двенадцатого дня рождения Элизабет, Чарльз решил подслушать один из этих загадочных монологов пугающей женщины. Подойдя к двери, он услышал:
- Как он был красив, маленькая, ты бы знала. А как танцевал, м-м-м. Все были влюблены в него, Лизи. Его любили все! Но и я была очень хороша. Меня называли белой жемчужиной Франкфурта за мою красоту и длинные светлые волосы, – она хохотнула и продолжила. – Он пришел на бал в наш дворец. Любая семья, обладавшая хоть каким-нибудь влиянием, всегда приглашала Фронсбергов на каждый званый вечер. Конечно же, они обычно не приходили, это же Фронсберги, – фыркнула она. – Но к нам пришли. Он и его отец, – ее голос стал жестким. – Рональд Майкл Фронсберг, – неожиданно она заорала, от чего Чарльз испуганно вздрогнул. – Это он во всем виноват, маленькая, он! – затем продолжила спокойно: – Бене был очень, очень хорош. Эта осанка, речь, сдержанность и умение подать себя. Мы с ним много танцевали, Лизи, а все смотрели на нас и говорили, как изумительно мы смотримся вместе, – снова жесткий голос. – Только его отец не сказал ни слова, надменный ублюдок!
«Боже, она не в себе».
- После мы долго гуляли, любуясь ночным Майном. Он держал меня за руку и называл meine schöne Perle. Моя прекрасная жемчужина… А я, совершенно потеряв голову, не могла оторвать взгляд от его красивого лица. И я должна сохранить его лицо. Я не могу позволить ему исчезнуть, не могу. Я должна, понимаешь? – пауза. – Да, согласна, это немного странно и довольно жестоко, но разве у меня есть выбор?
«Ей что, кто-то ответил? Я ничего не слышал, кроме ее голоса».
Чарльз испытывал необъяснимый и безотчетный страх. Седые волосы на затылке и руках старика встали дыбом; он с трудом переборол сильнейшее желание забежать в закрытую комнату, схватить эту женщину за плечи, и начать ее трясти, крича в бледное лицо: «Нет, не делай этого! Прошу тебя! Умоляю, не делай этого, что бы ты ни задумала!»
- Что-что, маленькая? Здесь кто-то есть? – ее голос стал трескучим. – Вот оно как! Если ты подслушиваешь, стоя за дверью – беги, тварь! – скрипнуло кресло. Оливия встала и направилась в сторону двери. Ее голос слышался все ближе. – Беги, тварь, иначе я поймаю тебя, и, поверь, тебе это не понравится!
Последнюю фразу вдовы Чарльз не слышал, к тому времени он уже бежал со всех ног по широкому коридору. Его сердце стучало сильнее и громче, чем каблуки его ботинок по деревянному полу. Добежав до лестницы, он пролетел несколько ступенек и остановился, стараясь не издавать ни звука. Скрипнула дверь комнаты Элизабет. Послышался все тот же страшный голос, за которым последовал не менее пугающий смех. «Она может оказаться чем-то пострашнее чахотки» - звучало в голове у Чарльза. Спустившись на первый этаж, старик забубнил молитву.
*
Элизабет умерла 11 ноября 1747 года. И вместе со смертью маленькой девочки погибли остатки здорового разума Оливии Фронсберг. Вдова металась по особняку, громила мебель, била посуду и истошно орала. Обессилев через несколько часов безумной истерики, она уснула на холодном мраморном полу просторного холла Гренсфорда.
Последующие месяцы превратились в настоящий кошмар для обитателей поместья. Воспаленный мозг Оливии перескакивал от одного приступа помешательства к другому. Лишь считанные мгновения вдова находилась в состоянии зыбкого умиротворения и спокойствия; тогда она непонимающе смотрела по сторонам, вопрошая, не вернулся ли Бенедикт. Рональд Вильям Фронсберг, безусловно ставший главным в семье, лишь потешно наблюдал за раздираемой сумасшествием матерью. Особенно его веселили спонтанные вспышки агрессии Оливии, он заливисто смеялся, когда мать пыталась покусать кормивших ее слуг, злобно щелкая зубами.
Ближе к концу 1747 года, когда на земле уже лежал плотный слой холодной белизны, к Чарльзу обратилась одна из служанок, отвечавших за гигиену Оливии Фронсберг. «Миледи истязает себя», – сказала девушка. И не солгала – после этого каждые несколько дней на лице вдовы появлялись свежие царапины, оставленные крепкими ногтями, а на руках и плечах появлялись все новые следы зубов.
«Миледи подолгу смотрит на картину», – отмечали слуги, прибиравшие в спальне Оливии. Чарльз и сам это видел – через открытую дверь комнаты, из коридора. Вдова безмолвно стояла в метре от рисунка, покачиваясь и пуская слюни.
«Она окончательно и бесповоротно сошла с ума», – подумал тогда старик, – «Проще склеить воедино разбитую вазу, придав ей первоначальный вид, чем вернуть Госпоже рассудок. Рано или поздно она покончит с собой. Она уже пытается это сделать, судя по отметинам на лице и руках».
В начале января 1748-го, осматривая спальню Оливии, Чарльз заметил, что картина, написанная Р.М. Фронсбергом, висит криво. Сняв ее со стены, старик повертел рисунок в руках, отметил качественную работу слуг – пыли на рамке совсем не было – и перевернул портрет. От увиденного Чарльз едва не выронил картину – на обратной стороне чем-то красным, наверняка кровью, было написано «Es ist deine Schuld». «Это твоя вина». Старик поспешно повесил рисунок на место.
- Чарли.
Вздрогнув, Чарльз обернулся. Оливия сидела на кровати, смотря на старика ясным, полным решимости и понимая взглядом.
- Я должна умереть, Чарли. Пока Бене еще жив. Прошу вас, убейте меня, это должно быть сделано, сама я не могу, – женщина начала плакать. – Отравите мою еду, утопите во время купания, заколите во сне, мне уже без разницы. Я больше не могу, Чарли. Прошу вас, я должна умереть.
Дрожа всем телом, Чарльз выбежал из спальни, с трудом сдерживая слезы. А плачущая, сумасшедшая Оливия продолжала кричать ему в след, моля о смерти.
* * * * *
Это случилось ночью с двадцатого на двадцать первое января 1748 года. Спящую, зимнюю тишину Гренсфорда разрезал громкий крик, пронесшийся по пустым, темным закоулкам поместья подобно военному горну, летящему над полем предстоящей битвы. «Господи!» Чарльз узнал этот звук, он уже слышал его раньше, лежа на полу пахнущей травами лаборатории Стивена Шертона. Вскочив с кровати, старик первым делом посмотрел на свои руки – никаких салфеток и светящихся красных пятен. И проснулся он там, где ложился спать.
«Это не сон. Господи, спаси нас!» Наспех одевшись, Чарльз выбежал из комнаты. Спящие в смежных комнатах слуги проснулись, покинули свои кровати и теперь бродили по коридору с широко раскрытыми глазами, боязливо прижимаясь друг к другу. «Что происходит?», «Госпожа Оливия», «Я тоже слышала, как страшно!», – долетали до старика обрывки испуганного шепота. Двое мужчин-слуг, Дэвид и Питер, подбежали к Чарльзу, крепко держа в руках по масляной горелке:
- Это наверху.
Старик кивнул:
- Пош…
Еще один крик. Но в этот раз не просто вопль – безумная женщина выкрикивала слова: «Не получается! У меня не получается!»
*
Когда Оливия проснулась, за окном было совсем темно. В камине уже почти догорели вечерние поленья, но слуга, следящий за теплотой закрытых спален, придет еще не скоро. Она точно это знала, неизвестно откуда, но знала. Свесив ноги с высокой кровати, босой ступней Оливия дотронулась до ледяного пола комнаты… И совершенно не почувствовала холода. Времени у нее было не так уж много, она и так слишком долго откладывала то, что должно быть сделано.
«Сегодня, или никогда. Я люблю тебя, Бене».
Встав с кровати, Оливия направилась к большому деревянному комоду. Открыв ящик с аккуратно сложенными прогулочными платьями – туда давно никто не заглядывал, время прогулок прошло– она точным движением запустила руку во множественные складки дорогих и абсолютно бесполезных тканей. Предмет, пролежавший там в ожидании своего часа на протяжении нескольких долгих недель, приятно тяготил руку. Оливия вышла из спальни в холодный, тихий коридор.
Легкой поступью она шла в ночном безмолвии, направляясь в сторону восточного крыла.
«Если кто-то встретится мне, и попытается меня остановить – я не позволю», – она крепче сжала увесистый предмет, – «Ради тебя, Бене». Дойдя до закрытой, опустевшей спальни Элизабет, женщина остановилась, почувствовав легкое прикосновение непонятной ей тоски.
«Раньше здесь кто-то жил? Я не помню». Оливия протянула свободную руку, ухватилась за прочную ручку двери и потянула на себя. Дверь с тихим скрежетом открылась.
«О, мой Бене, как ты прекрасен, когда спишь!» Женщина шагнула в темную комнату и закрыла за собой дверь.
Джонатан спал в своей кровати, совершенно не видя снов. Последний раз ему снились сны года четыре назад, если не больше – в тот период, когда он только начал превращаться в молчаливую и покорную куклу собственной матери. Каждая ночь стала для мальчика лишь черным пятном, перемежавшим его серые будни. Но эта ночь будет особенной.
Джонатан проснулся от легкого прикосновения. Открыв глаза, он увидел стоящую над ним мать, слабо освещенную догорающими в камине поленьями.
- Мама?
- Я люблю тебя, Бене.
- Я Джонатан, мама.
- Я пришла спасти тебя, мой дорогой.
- Я Джона…
Женщина плотно накрыла его рот рукой, не дав договорить. Прошептала, уже плача, «Я люблю тебя, Бене» и проткнула грудь мальчика длинным, острым ножом. Холодный металл плавно прошел между ребер, проткнул левое легкое, разрезал дико бьющееся сердце и аккуратно вышел со стороны спины, царапнув позвоночник.
Дико выпучив глаза, умирающий мальчик смотрел на убившую его мать и давился заполнившей рот густой кровью. Спустя несколько мгновений, жизнь покинула его тело. Женщина принялась за работу.
*
Взбежав по лестнице на второй этаж, Чарльз посмотрел в сторону восточного коридора. «Господи!» Дверь спальни Джонатана была открыта, секундой позже оттуда вылетел Рональд Вильям Фронсберг и направился в сторону слуг. Юноша не смеялся, как это было во сне; он стремительно бежал к лестнице, а на его бледном лице застыло выражение абсолютного ужаса.
- Господин, что случилось? – закричал старик.
Рональд не ответил, он молча пронесся мимо слуг, проворно спустился на первый этаж и растворился в темноте Гренсфорда. Дэвид и Питер, сопровождавшие Чарльза, испуганно переглянулись.
- Идем!
Первое, что увидел старик, зайдя в комнату, была кровь. Оливия сидела на кровати мальчика спиной ко входу, а кровь щедрыми потоками лилась на темный пол.
- Отче наш, сущий на небесах… – Забормотал Питер, остановившись в дверях. Чарльз выхватил у юноши горелку как раз вовремя – слуга развернулся и побежал прочь.
- Что она наделала? – прошептал Дэвид.
- Убила сына, – онемевшими губами произнес старик.
Подойдя к Оливии и заглянув через ее плечо, Чарльз, зарыдав, исступленно завертел головой.
Она пыталась срезать его лицо.
И у нее не получалось.
«Господи!» Оливия начала с макушки, но лишь неумело покромсала скальп мальчика. Один длинный, практически срезанный мокрый лоскут волос и кожи, нелепо свисал в бок, напоминая часть средневекового маскарада придворных шутов. Она подступилась со стороны правого уха и небрежно отрезала его под самый корень, при этом оставив на шее и щеке Джонатана глубокие порезы. Ухо лежало на подушке, рядом с головой мальчика. Сместившись к подбородку, безумная вдова орудовала острым ножом, отрезая маленькие куски молодой кожи. Но нож постоянно натыкался на твердую кость… Дрожащими руками Оливия приложила красное лезвие к подбородку мальчика, и надавила. Нож чиркнул по кости, соскочил, полетел вперед и отсек половину аккуратного, когда-то красивого носа Джонатана. Она отрезала его левую щеку и верхнюю губу. Нетронутыми остались только широко открытые мертвые глаза.
- Господи! – хныча, простонал Чарльз.
Оливия сидела на кровати, покачиваясь, сжимая в руках отрезанные кусочки искромсанного лица. Покрытый кровью нож покоился на груди мальчика.
- Что вы наделали? – нет ответа. – Что вы наделали?! – во всю силу легких, сквозь рыдания, заорал старик.
Он схватил Оливию за плечи и начал неистово трясти, крича в лицо все тот же вопрос. Неожиданно, ее взгляд прояснился. Она удивленно посмотрела на Чарльза и опустила глаза. Последовавший за этим вопль старик запомнил на всю жизнь.
- Убейте меня! Убейте меня! Убейте меня! – снова и снова кричала вдова.
Дэвид, до этого безмолвно стоявший по другую сторону кровати, вздрогнул. Он выронил масляную горелку, которая тут же погасла, упав в лужу крови. Молниеносным движением он схватил окровавленный нож. Другой рукой мужчина сгреб в охапку пропитанные кровью волосы Оливии и запрокинул ее голову. Широким замахом, что есть сил, Дэвид рубанул по открывшейся шее вдовы, едва не отрубив ей голову.
*
Так родилась и умерла Кровавая Матерь Гренсфорда, прожив лишь несколько быстрых минут, заполненных багровым трудом. Женщина, известная под именем Оливия Фронсберг, при рождении носившая не менее богатую фамилию Рейнсхольд, оставила после себя небольшую стопку пожелтевших от времени юридических бумаг и скромное могильное надгробие из светлого камня, прочно обосновавшееся на южном кладбище Честера. Как и предсказывал давний сон Чарльза, несчастная семья вновь обрела единство – стройным рядком глубоких могил и обдуваемых ветром камней. Лишь один член британской ветви избежал жуткой участи подобного единения, Рональд Вильям Фронсберг сбежал из Гренсфорда, покинув Честер.
В отличие от Оливии, Кровавая Матерь оставила после себя поистине впечатляющее наследие. Женщина, чей мрачный дом на долгие века нарекли проклятым, стала пугающей легендой города и всей страны. В конце XVIII века вредные старухи тех мест излюблено пугали непослушных детей рассказами о страшной женщине, изрезавшей в кровавые лоскуты лицо собственного младшего сына. «Мальчик был вредным и невоспитанным», – шептали они. – «Он без остатка исчерпал терпение матери, и она решила преподать ему урок!» – после этих слов старухи зловеще щурили глаза. – «Но начав, не смогла остановиться. Кровавая Матерь жестоко убила своего ребенка и начала пировать, поглощая его плоть, как лакомые сладости, а после покончила с собой, лишив будущего свой собственный род!» Правды в этих историях было не больше, чем чистой воды в Темзе, зато действовали они безотказно. Но ни одна из наполовину придуманных детских страшилок не вспоминала о последнем выжившем члене семьи, в ужасе бежавшем из фамильного гнезда в ночь с двадцатого на двадцать первое января 1748 года.
Рональд позаботился о своем будущем, покидая особняк холодной зимней ночью, тишину которой разрывали безумные вопли Кровавой Матери. Схватив прочный тряпичный мешок, он по памяти и на ощупь обходил одно помещение Гренсфорда за другим, методично выгребая драгоценности из старинных сундуков, шкатулок, шкафов и комодов. Юноша туго набил ткань золотом и серебром, изысканными камеями, браслетами и кольцами, огненными рубинами и солнечными топазами. Когда он торопливо шел к запорошенной легким снегом двери черного хода, прозвучал еще один крик. Мать орала, надрываясь, молила о смерти: «Убейте меня!» – кричала она вновь и вновь. Рональд, вскрикнув, выронил мешок. Драгоценности, звеня веселой и крайне неуместной капелью, широко рассыпались по полу; молодой аристократ тяжело упал на колени, с силой закрыв уши руками, а мать все кричала, вознося свою жуткую мольбу до жестоких небес. Когда она заткнулась, Рональд поспешно собрал разбросанные богатства и выбежал в зимнюю ночь. Бойко поскрипывая твердыми подошвами, он добежал до конюшни, вскочил на лошадь, которой посчастливилось избежать «перевоспитания» – так он называл свое хобби – и навсегда покинул дом, в котором родился.
Развернуть

story много букв творчество отрывок рассказ песочница 

Р.М. Фрагменты вечности. Продолжение первой главы

Проехав Честерский собор, старик направился дальше на север. Уставшая кобыла плелась, с трудом переставляя ноги; с каждым шагом подкованное копыто разламывало тонкую поверхностную корку замерзшей дорожной грязи, утопая в густой гадкой жиже.
В тот момент, когда впереди, в ночной темноте, начали проступать очертания северных городских ворот, Чарльз увидел еще одну, бледно освещенную уличным факелом трактирную вывеску. На прямоугольной деревянной табличке виднелась едва различимая фигурная надпись «Дэрристер». Небольшое, в три этажа, здание трактира из серого городского камня аккуратно пристроилось между двумя, спящими глубоким сном, жилыми домами. Слезая с лошади, а затем, привязывая ее к временной уличной стоянке, Чарльз чувствовал себя измотанным. Будь у него с собой деньги, он бы всерьез задумался над предложением Соловья о ночлеге.
Заведение выглядело значительно лучше предыдущих – воняло здесь не так сильно, а само помещение было в достаточной мере освещено настенными масляными горелками и большим каменным камином, расположенным в самом конце длинной, но уютной комнаты. Вдоль правой стены шла роскошная высокая стойка из темного дерева, местами покрытая причудливой резьбой. Чарльз был удивлен, увидев на месте мрачного неразговорчивого трактирщика слегка некрасивую темноволосую женщину, облаченную в туго обтягивающую кожаную жилетку с высоким воротом.
- Доброй вам ночи, миледи! – практически прокричал Чарльз, пытаясь добавить голосу бодрости.
- Разве я похожа на дворянку, милый? – ехидно улыбаясь, ответила женщина. – Местные завсегдатаи зовут меня Мона. Мона Гостеприимная. Мне будет приятно, если ты будешь звать меня также. В «Дэрристер» заходят лишь друзья, а я хочу, чтобы мы подружились.
Чарльз неотрывно смотрел в голубые глаза женщины. Ему вовсе не нравился ее веселый хищный взгляд.
«Наверное, Рональд так же смотрит на лошадей, когда ходит по конюшне, выбирая свою следующую жертву».
- Хорошо, Мона Гостеприимная. Вы не могли бы…
- Потише, милый, потише, – резко зашептала она. А затем громко продолжила: – Давай мы с тобой, ты и я, милый, сядем у моего прелестного камина в мои удобные кресла. Выпьем по пинте эля, побеседуем. Ты будешь рассказывать свою историю, а я буду жадно слушать твой голос и легкое потрескивание сгорающих дров. Не зря же местные завсегдатаи зовут меня Моной, Умеющей Слушать.
Чересчур разговорчивая женщина начала раздражать Чарльза.
- Благодарю, но я вынужден отказаться. У меня срочное дело, Мона…
Женщина обиженно надула губы.
- У меня тоже срочное дело, милый – три бочки лучшего эля во всем Честере, – Мона кивнула на неприметного мужчину, сидевшего поодаль за стойкой. – Вон, Джонни пьет уже третий день и все никак не может оторваться. Правда, Джонни?
Мужчина поднял глаза, посмотрел сначала на Мону, затем на Чарльза.
«Он вовсе не выглядит пьяным. Скорее он третий день сидит тут и смотрит на полный стакан».
Мужчина недовольно поморщился, пробурчал что-то невнятное и вернулся к созерцанию пинты эля. Чарльз был уверен, что отчетливо услышал, как Джонни произнес «Мона Болтливая Сука».
Женщина звонко расхохоталась.
- Джонни-шутник, в этом он весь! – она игриво подмигнула старику. – Всегда знает, что сказать, дабы рассмешить Мону Веселую. Так о чем ты, милый?
- Я ищу врача, Мона. – Женщина уже начала открывать рот, чтобы вылить очередной поток несуразной чуши про Мону Какую-то-там, но Чарльз повысил голос, не дав ей сказать ни слова. – Врач, Мона! Это срочно! Юная девочка больна, мне очень нужна помощь.
Веселый блеск голубых глаз моментально исчез, губы женщины вытянулись в тонкую напряженную полоску, крылья ноздрей возмущенно затрепетали.
«Похоже, тебе не нравится, когда перебивают».
- Девочка, милый? – тихо сказала она. – Я очень не люблю, когда маленькие, красивые девочки болеют, иначе бы меня не звали Моной Заботливой, – женщина резко подалась вперед и яростно зашептала, широко раскрыв глаза. – Но я, Мона, Считающая Деньги, знаю, что все в этом городе и в этой стране имеет свою цену. Информация тоже, и в особенности она ценна для тех, кто ее жаждет. И ты, милый, жаждешь знать, то, что знает Мона Всезнающая.
Женщина резко заткнулась, с вызовом уставившись на старика. Чарльз смотрел в ее напряженное лицо, чувствуя, как раздражение перерастает в отчаяние и злость, холодным, густым комом прорезая горло.
- У меня нет денег. Совсем, – с трудом вымолвил он.
- Нет денег, милый? – она удивленно подняла бровь. – Люди, у которых нет денег, не заходят в «Дэрристер», милый. Нет-нет-нет. Они шастают в восточной части Честера, рыская по мусорным ямам в поисках еды, и ты не похож на одного из них, – она с сомнением осмотрела Чарльза с ног до головы. – Совершенно не похож, милый.
Старик обреченно вздохнул.
- Доброй ночи, Мона.
Чарльз развернулся и направился к выходу из трактира. Он слышал, как женщина что-то кричит ему в след, но не разбирал слов, знал только, что через каждую пару фраз до него долетало «Мона».
Отвязывая лошадь от привязи минутой позже, Чарльз, оступившись, чуть не свалился лицом в уличную грязь.
«Если я упаду, то наверняка стану похож на бедняков, про которых говорила эта бешеная женщина. Не знаю, что делать дальше. Я могу сместиться западнее и поискать нужных мне людей там, но что, если я не преуспею? Через пару часов сил у меня совсем не останется. Не останется даже на то, чтобы вернуться в Гренсфорд. Быть может, стоит повернуть обратно сейчас…»
Старик не хотел возвращаться в поместье ни с чем. Он вновь сел на сонную лошадь и продолжил двигаться на север, решив доехать до городских ворот.
- Эй, мистер!
Чарльз похолодел. Если кто-то решил напасть на него, то это конец. Он обречен, как и его милая Элизабет. Ни у старика, ни у лошади не было и шанса скрыться от преследователей. Чарльз остановил кобылу и медленно повернулся в седле. На ступенях «Дэрристера», прямо под вывеской, стоял мужчина, левой рукой опираясь на трость. Тот самый, что сидел у черной, вычурной стойки. Джонни.
- Да?
Мужчина, хромая, направился к старику.
- Я знаю, где живет врач. И покажу вам.
Чарльз испытал прилив бодрости и облегчения, вперемешку с настороженностью и безотчетным страхом. Это могло быть ловушкой – старик видел, что незнакомец, сидя за барной стойкой, совершенно не притронулся к выпивке. Быть может, он ждал свою жертву… Быть может, его трость не просто трость, и за безобидным деревом скрывается холодная, острая сталь. Что если Джонни хочет отвести слабого старика в неприметный, тихий дворик, а там перерезать ему глотку, просто ради забавы.
«Разве у меня есть иные варианты? Либо ехать в Гренсфорд пораженным, ни с чем, и отправляться на поиски завтра, потеряв кучу времени, либо довериться незнакомцу из трактира Моны Сумасшедшей».
Неожиданно, страшная мысль, которая окончательно предрешила дальнейшие действия Чарльза, пришла ему на ум – вдруг Оливия передумает. Вдруг завтра, когда старик будет собираться в путь, она позовет его к себе и вновь скажет ему, что у дочери «обычная простуда», что она не хочет видеть в Гренсфорде никаких врачей, и не будет оплачивать ненужные визиты.
«Выбора у меня и правда нет. Этот незнакомец – мой последний шанс, пусть и рискованный. И я им воспользуюсь».
- Я буду вам премного благодарен, сэр… Джон? Джонатан?
- Генри. Генри Блэкстоун, – мужчина направил трость вдоль дороги на юг. – Нам туда. Стивен Шертон, врач, живет прямо напротив собора.
- Чарльз МакУэйд из Гренсфорда. Спасибо вам, Генри.
Мужчина кивнул и отправился в путь. Хромой мистер Блэкстоун не мог идти быстро, как и старый слуга на своей старой лошади.
- Забавно, Чарльз, но мы встретились исключительно благодаря Стивену. И не только потому, что вы ищете врача, – мужчина хлопнул себя по левой ноге. – Он спас мне ногу. Три года назад во время конной охоты моя лошадь угодила копытом в нору. Я был недостаточно расторопен, и не успел вытащить ступню из стремени перед падением. В итоге проклятая скотина своей тушей рухнула на мою бедную ногу, – Генри поморщился. – Доктора хотели ее отрезать. Все, кроме Стивена. Он каким-то чудом сохранил ее.
- Должно быть, он очень хороший врач.
- Да, и впрямь неплохой, – мужчина замолчал. – Правда теперь каждую осень и перед каждым дождем я не могу спать от боли. А перед осенним дождем я жалею, что ее не отрезали, – Генри горько посмотрел на Чарльза. – И я уверен, что завтра будет дождь.
- Именно поэтому вы сидели ночью в трактире Моны Гостеприимной? – Генри кивнул. – Почему она сказала, что вас зовут Джонни?
- Потому что эта женщина является одной из самых больших загадок этого города.
Старик устало пожал плечами:
- Она и вправду ведет себя крайне странно, но, на первый взгляд, не претендует на столь высокий титул.
- О-о-о-о, Чарльз, поверьте мне, я знаю, о чем говорю, – Генри поскользнулся на дорожной слякоти и едва удержал равновесие, скривившись от боли. – Проклятье! Нога меня доконает. Сбавьте скорость, мистер МакУэйд, прошу вас.
Старик повиновался.
- Вы не ответили на вопрос, мистер Блэкстоун. Почему Джонни?
- А вы и правда думаете, что ее зовут Мона? – Чарльз вопросительно посмотрел на Генри. – Поймите меня правильно, возможно, «Мона» – действительно ее имя, по крайней мере, одно из них.
Чарльз по-прежнему ничего не понимал, в то время как в глазах его собеседника начали появляться фанатичные огоньки.
- Я увлекаюсь психологией, мистер МакУэйд. Вам знаком этот термин? – Чарльз отрицательно покачал головой. По правде говоря, ему было плевать на «Джонни», «Мону» и загадочность странной женщины. Он невероятно устал и хотел спать, но, судя по тому, как оживился его попутчик, эта тема была для Генри действительно важной и чарующей. – В конце XVI века Рудольф Гоклениус ввел этот термин – психология – наука о душе. Он считал, и до сих пор никто не оспорил его точку зрения, что тело и душа едины и неразрывно связаны, – Генри активно жестикулировал свободной правой рукой. – На одного человека одно тело и одна душа, все, что происходит с телом, имеет влияние на душу, и наоборот. И мне кажется, – Блэкстоун победно посмотрел на старика, - что наша Мона является неопровержимым доказательством неверности суждений Гоклениуса.
- Я совершенно не понимаю, о чем вы, Генри. Каким образом?
- Терпение, Чарльз, я как раз подхожу к сути. Никто не знает, кто эта женщина, и откуда она. Но каждый день, за пару часов до полуночи Мона открывает двери «Дэрристера» и начинает свою трудовую ночь. Но она не всегда представляется Моной, у нее есть, по крайней мере, три имени. Два дня назад ее звали Розмари Ольстер. Если бы вы пришли тогда, вас ждал бы совершенно иной прием – Розмари обходительна, приветлива и доброжелательна. Уверен, спроси вы ее о враче, она назвала бы вам с десяток имен проживающих в этом городе докторов. И сама бы отвела вас к тому, кого бы вы выбрали.
- По правде сказать, верится с трудом.
- Да, могу вас понять, – Генри хохотнул. – Агрессивная, хамоватая Мона оставляет неизгладимое впечатление.
Мужчина умолк, задумавшись. Складывалось ощущение, будто Блэкстоун колеблется в нерешительности – рассказывать ли дальше загадочную историю не менее загадочной женщины.
- Изначально я думал, – тихо начал он, – что она гений перевоплощений. Настоящий мэтр актерского мастерства. Что все это забавная и крайне увлекательная для нее игра.
- Именно это пришло мне в голову, – признался Чарльз.
Блэкстоун отрешенно кивнул головой.
- Первый раз я посетил «Дэрристер» осенью позапрошлого года. Нога тогда болела невыносимо, и я хотел заглушить эту боль, выпив побольше спиртного. В тот день, двадцать второго сентября 1743-го, меня приветствовала Розмари Ольстер. Она была обворожительна, мистер МакУэйд. Практически всю ночь мы сидели в пустом помещении трактира напротив горящего камина, разговаривая обо всем и ни о чем, – мужчина крутанул головой. – Вы знаете, как это бывает. На следующий день на месте Розмари была Мона, – Блэкстоун помрачнел. – И… Она совершенно меня не узнала. Это было видно во всем, особенно в ее взгляде. Прощаясь с Розмари на рассвете, я видел, как она смотрит на меня, я видел сверкающую радость в ее глазах и слышал бархатную нежность в ее голосе, мистер МакУэйд. Взор Моны был хищным, а голос холодным. Человек не может так играть. Не может так лгать.
Генри уставился куда-то вдаль.
- С того момента я стал постоянным посетителем «Дэрристера». Местным завсегдатаем, как говорит Мона. Тогда и появился Джонни. У меня тоже несколько имен, как и у нее, – мужчина печально улыбнулся. – Для Розмари я Генри, для Моны – Джонни. Я старательно изучал эту женщину, пытался понять, что с ней происходит. Вам доводилось слышать миф о доппельгенгере? – Чарльз кивнул. – В какой-то момент я был готов поверить, что этот миф – реальность, что Розмари представляет собой ту самую душу, связанную с телом, о которой писал Гоклениус, а Мона – паразитическое зло, демон, захвативший частицу души Розмари, время от времени удерживающий вверх.
Мужчина остановился.
- Что-то случилось? – спросил Чарльз.
- Вы отличный слушатель, мистер МакУэйд. Да, случилось, мы пришли.
Чарльз посмотрел налево и увидел громоздкое здание Честерского собора, скрывающееся в тенях. История Блэкстоуна и правда его заинтересовала, старик совершенно забыл об усталости, и не заметил, как они прошли большую часть пути.
- Как вы определили, что Мона и Розмари – не игра или не доппель-как-его-там? Ваши личные ощущения нельзя назвать доказательством. Или же, вы рассматривали вариант того, что это женщина просто сумасшедшая?
- Да, мистер МакУэйд, рассматривал. И сомневался в своих суждениях каждый день, прыгая от одного варианта к другому. Так было до одиннадцатого ноября 1743-го, тогда появилась она – Марлен фон Ририх. Зайдя тем вечером в трактир, я не увидел ни дикого взгляда Моны, ни приветливого взора Розмари. Женщина, стоявшая тогда за стойкой, была точной копией предыдущих двух, но в тоже время, совершенно иной.
Генри сделал затяжную паузу. В тот момент, когда старик подумал, что его собеседник закончил, Блэкстоун еда слышно продолжил:
- Марлен фон Ририх немая, Чарльз. Когда я задал ей стандартный вопрос: «Как прошел ваш день?» – она закрыла рот ладонью. Сначала я не понял, что значит этот жест; я спросил: «Розмари?» – и в ответ увидел лишь глупую, извиняющуюся улыбку. «Мона?» – тот же результат. Затем я спросил: «Как ваше имя?» К моему удивлению, женщина проворно достала из-под прилавка целую кипу желтых бумаг, затем из маленького шкафчика позади нее она извлекла небольшой кусок графита, каким крестьяне обычно помечают своих овец. Обернув графит в один из бумажных листков, на другом она старательно вывела корявым детским почерком свое имя. Marlen von Ririch.
- Еще одно имя? Еще одна игра? – предположил Чарльз.
- Если бы. Марлен фон Ририх не только немая, мистер МакУэйд. Она еще и глухая. Просидев перед ней на протяжении нескольких часов, задавая всевозможные вопросы, и наблюдая, как она прилежно карябает ответы на бумажных листочках, я заметил, что ее взгляд был прикован к моим губам. Следующий вопрос, ради эксперимента, я начал задавать прямо: «Как вы…», а затем я прикрыл рот рукой и закончил: «… умудряетесь так искусно врать?» В ответ женщина туповато улыбнулась и закрыла уши ладонями, – Генри улыбнулся. – Я оказался прав. Марлен фон Ририх живет в абсолютной тишине, мистер МакУэйд. Я мог говорить ей все, что угодно, пряча свои губы от ее читающего взгляда. И я говорил. Я осыпал ее проклятиями, признавался в любви Розмари, предлагал несметные богатства и угрожал. Она не слышала меня, Чарльз, она действительно меня не слышала. Если вы снова скажете мне, что это всего лишь игра, я назову вас глупцом. Человек не может так играть. Кроме того, в отличие от Розмари и Моны, Марлен прекрасно понимает по-немецки.
- И каков же вывод, мистер Блэкстоун?
- Вывод? Гоклениус был неправ. Возможно, даже больше, чем я полагаю. Что если внутри каждого человеческого тела, скрывается не одна душа, а несколько? Добрая, злая и невинная, живущая в полном неведении и в полной тишине. А знаете, что самое страшное? – Генри задумчиво теребил ворот своего осеннего плаща. – Марлен я не видел уже больше года. И в последнее время, за полированной стойкой «Дэрристера» я все чаще нахожу знакомую вам Мону, – мужчина мрачно посмотрел на Чарльза. – Кажется, она побеждает.
Несколько долгих минут они стояли молча – старик, переваривая и пытаясь понять услышанное, и Генри, все глубже погружаясь в свои переживания и мысли. Блэкстоун резко махнул в сторону высокого каменного крыльца четырехэтажного дома.
- Вот. Стивену принадлежит третий и четвертый этажи. Как правило, он спит на третьем, если не работает допоздна, – мужчина запрокинул голову наверх. – На четвертом у него что-то вроде лаборатории-лазарета, – Генри прищурился. – Абсолютная темень, должно быть, он спит. Постучите в дверь третьего этажа, Стив вам обязательно откроет.
- Вы даже не представляете, насколько я вам благодарен, мистер Блэкстоун.
Генри небрежно отмахнулся.
- Я не мог остаться в стороне. К тому же, я неплохо выговорился. Здоровья вам и юной девочке, мистер МакУэйд.
Чарльз не без труда слез с лошади, подошел к Генри и пожал его крепкую ладонь, облаченную в тонкую кожаную перчатку.
-Спасибо, – отчеканил старик.
В ответ мужчина кивнул головой, освободился от рукопожатия, развернулся и заковылял в том направлении, откуда они только что пришли.
В первую очередь, Чарльз намеревался привязать лошадь. С двух сторон от крыльца росли два молодых, от силы трехлетних дуба. Старик выбрал правое деревцо и направился к нему, сжимая в замерзшей руке потертый повод.
- Мистер МакУэйд, – Чарльз повернулся. – Как зовут девочку?
- Элизабет Фронсберг.
- Как красиво. Истинно английское имя с истинно немецкой фамилией, – Мужчина ухмыльнулся. – Подавайте виски…
- С графином чистой холодной воды, – закончил за него Чарльз.
Генри отрывисто засмеялся, затем поднял руку в знак прощания и направился прочь.
«Странно. Я почти уверен, что он идет обратно в «Дэрристер». Но зачем? Там сейчас вовсе не та, кого бы он хотел увидеть, хоть и выглядит она в точности также. Мне кажется, он не был готов к знанию, которое обрел. Не удивлюсь, если он надеется, что в один прекрасный день за злобной маской Моны, обнаружится милая его взору Розмари. В его мечтах она наверняка слегка улыбается ему и признается, что все это было лишь затянувшейся игрой».
- Счастья вам, мистер Блэкстоун, – в ночной тишине произнес Чарльз и начал подниматься по ступенькам.
Все последующие события Чарльз запомнил смутно, сквозь плотный туман истощения. Когда он дошел до второго этажа, поднимаясь по ветхой деревянной лестнице, усталость вернулась, навалившись на него с двойной, а то и с тройной силой. Дойдя до нужной двери и звонко постучав по старому дереву, старик в ожидании облокотился на круто уходящие вверх тисовые перила. Он готовился к худшему – врача могло не оказаться дома.
«Тогда я просто лягу здесь и усну. Мне все равно».
Спустя пару минут, показавшихся старику целой вечностью, дверь со скрипом открылась. Высокий длинноволосый мужчина, с аккуратно подстриженной бородой, обрамляющей плотные губы, стоял на пороге, сонно всматриваясь в темноту поверх дрожащего пламени восковой свечи.
- Кто вы? – сонно спросил врач.
- Я из Гренсфорда. Мне нужна ваша помощь, – ответил Чарльз.
Стивен пустил незнакомца на порог, внимательно выслушал его просьбу, предложил старику добрую порцию виски, которую тот с благодарностью принял, и уложил его спать на мягких подушках, прямо на полу четвертого этажа.
Врач задал незнакомцу лишь один вопрос:
- Как вы меня нашли?
- Генри. Мистер Блэкстоун.
- Пятый час ночи, а Генри не спит… – Стивен угрюмо покачал головой. – Значит, завтра будет дождь.
Чарльз засыпал, обволакиваемый устоявшимися запахами медицины и спиртовых настоек. Засыпал с улыбкой на губах – у него получилось, он нашел врача и вместе с ним новую надежду для Элизабет.
* * * * *
Чарльз спал в темной лаборатории Стивена Шертона, и ему снился сон.
Он твердо стоял на прочном деревянном полу второго этажа Гренсфорда, сразу возле лестницы, полого уходящей влево и вверх, вправо и вниз. Он чувствовал, что должен заметить нечто важное, нечто способное придать ярких красок двум последним мрачным годам.
«Вот сейчас все изменится. Я чувствую, я знаю это. Господь обратил свой благословляющий взор на эту семью. Они снова будут счастливы и едины», – думал Чарльз. – «Но, Господи… Почему здесь так темно?»
Старик посмотрел направо, в длинный, заполненный густыми тенями коридор восточного крыла. На фоне высокого окна, расположенного в самом конце коридора, Чарльз увидел темную фигуру. Старик не испытывал страха, он знал кто это – Рональд Вильям Фронсберг. Уже не мальчик, но еще не муж, Рональд стоял, дрожа всем телом.
«Вам холодно, Господин? Что случилось?» – спросил Чарльз и вытянул правую руку в направлении юноши. Тогда и пришел страх. Дважды. Во-первых, старик не произнес ни слова, он не мог говорить. Во-вторых, в протянутой руке он сжимал клочок чистой, ярко-белой ткани. Чарльз хотел разжать кулак, но не сумел; тогда он поднес свою ношу к глазам, наперед зная, что он там увидит.
«Это та самая салфетка, я уверен. Но все иначе», – он увидел кровь Элизабет, но на ткани не было крупных пятен – лишь две маленькие точки, размером не больше гранатного семени. Капли крови маленькой девочки светились в темноте ярким алым светом.
И тут Чарльз услышал. Смех. Рональд Вильям Фронсберг смеялся, стоя посреди черного коридора. Старик видел, как юноша начал двигаться в его направлении, и этот неуместный, пугающий смех двигался вместе с ним, нарастая, словно горная лавина. Когда между ними оставалось не больше десяти шагов, хохот Рональда грохотал, как военные барабаны. На расстоянии пяти шагов юноша начал что-то говорить, с трудом выплевывая слова, перемежая их диким смехом.
- Она, – хохот. – Боже, ты бы видел, – и еще хохот, – его лицо.
Чарльз стоял, не в силах пошевелиться, скованный либо страхом, либо необъяснимой силой этого сна.
- Прощай, старик, – сквозь уже нечеловеческое ржание произнес Рональд.
Юноша прошел мимо, и наступила полная тишина. Почувствовав тяжесть в правой руке, старик опустил глаза – пятна крови на белой ткани росли, увеличивались в размере по мере того, как Чарльз на них смотрел. «Господи». Вот уже вся салфетка пропитана светящейся кровью Элизабет. Мгновением позже густые алые капли с гулким стуком начали падать на деревянный пол. «Господи». Источающая неестественный свет лужа крови ширилась, обступала Чарльза со всех сторон. Дойдя до стены, струйки крови устремились вертикально вверх. «Господи!»
В глубине восточного коридора, который увеличился в длине на десятки, а то и сотни метров, скрипнула дверь. А затем еще одна. Комната Элизабет и комната Джонатана, распложенные практически друг напротив друга, были открыты.
«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Тв…» Чарльз не успел закончить едва начатую молитву. Тишину темных, окутанных мраком помещений Гренсфорда, разрезал вой, полный боли и безумия. Вой, который наполнил глаза старика горячими слезами, холодными когтями ужаса впился ему в затылок; вой, от которого Чарльз, щедро освещенный алым сиянием, судорожно замотал головой в беспомощной попытке истошно заорать в ответ. Вой, который предвещал только смерть.
* * * * *
Чарльз резко проснулся. Он был покрыт липким, холодным потом, в глазах стояли слезы, а его сердце бешено колотилось. Сон медленно рассеивался, но он все еще мог слышать этот крик.
Дверь в комнату немного приоткрылась, в проеме возникло хмурое, обеспокоенное лицо врача. Убедившись, что ночной гость не спит, Стивен вошел в свою лабораторию.
- Вам приснился кошмар, – Утверждение, не вопрос. – Вы очень громко мычали во сне.
Врач задумчиво смотрел на Чарльза, поглаживая бороду указательным и большим пальцами.
- Никогда такого не встречал. Крики во сне, да. Люди орут, вскакивают с кровати, хватаются за сердце и поминают имя Господа, но истошное, обреченное мычание… – Он пожал плечами и хмыкнул. – Признаться, вы меня напугали.
- Приношу свои извинения, мистер Шертон. Который час? – Чарльз посмотрел в сторону окна, но увидел лишь плотно задернутые темно-синие занавески.
- Почти девять. Свой саквояж я уже собрал, осталось лишь оседлать лошадей, и можем ехать.
Глаза Чарльза округлились – он бросил лошадь у крыльца, совершенно про нее забыв.
- Я позаботился о вашей кобыле, – Стивен криво улыбнулся. – Вы уснули за секунду, готов поклясться. А еще говорят, что у стариков проблемы со сном.
- Прошлая ночь выдалась долгой, как для меня, так и для лошади. Благодарю вас за кров и за заботу.
- Я принимаю вашу благодарность. Но, – Стивен кисло поморщился, – кляча у вас еще та. Я не встречал в Честере более старой и жалкой лошади.
- Зато она незнакома с побоями, – Чарльз увидел непонимание на лице врача. – Это долгая история. Дайте мне десять минут, мистер Шертон, и я буду готов отправляться в путь.
Мужчина громко цокнул языком, неодобрительно покачав головой.
- Во-первых, для вас я Стивен, можно просто Стив. А во-вторых, сколько вы уже не ели? Готов поспорить, что часов двенадцать. Мой отец любил говорить, что хороший день начинается с хорошей еды, – врач вновь улыбнулся своей косой улыбкой, – а я всегда слушал отца.
После плотного завтрака они двинулись в путь. Дождь не заставил себя ждать, как и предвещала больная нога Генри Блэкстоуна. Кутаясь в большой охотничий плащ с капюшоном, заботливо предложенный Стивеном перед выездом, Чарльз уныло сидел в седле, смотря по сторонам и время от времени подставляя лицо под льющуюся с неба холодную воду.
А Шертон практически не замолкал. Он бодро и уверенно сидел на своем коне со странным и ничего не говорящем старику именем Цмин, размахивал руками, кричал сквозь дождь безразличные Чарльзу истории и мощно хохотал надо своими же шутками. На протяжении последующих семидесяти минут пути по слякотной дороге, разум старого слуги занимала лишь одна мысль: «Мы идем, Госпожа Элизабет. Мы уже совсем рядом».
Внезапно слух Чарльза выхватил знакомое слово из непрекращающегося монолога болтливого спутника.
- Вы назвали фамилию Фронсберг? – перекрикивая дождь, спросил старик.
- Что? – Стивен прервался на полуслове. – Да, Фронсберг.
- Но я не называл вам имя моих господ.
- Мы же едем в Гренсфорд, верно? – опять эта корявая улыбка. – А я знаю, кто живет в этом поместье. Более того, я семь лет жил на материке, странствуя из одного большого города в другой. И, скажу я вам, фамилию Фронсбергов там знают даже перелетные птицы.
Врач буйно засмеялся собственной нелепой шутке.
- Там, в бурлящих жизнью городах Священной Римской Империи, Франции, Испании и других королевств, эта древняя фамилия творит настоящие чудеса. Она способна открывать наглухо закрытые двери любых размеров и видов, и закрывать радушно распахнутые врата навсегда. Никто не знает, насколько велик этот род, или насколько он мал, но говорят, что на западе Майнца, в Вакернхайме, целая зала фамильного особняка Фронсбергов отведена под огромное и невероятно подробное фамильное древо, выложенное чистым золотом и драгоценными камнями на старинных каменных стенах.
Чарльз непонимающе смотрел на врача.
- Неужели вы никогда не слышали этих слухов? – с удивлением спросил Стивен.
- Никогда.
- Ох-хо-хо, мой друг. Отец любил говорить, – врач театрально поднял голову, подставив лицо дождю, – что только очень тупая лошадь, тягающая плуг, мечтает стать грациозным скакуном, – Он опустил голову, посмотрев на Чарльза. Глаза Стивена алчно блестели. – Но мог ли он себе представить, что его сын будет лечить Фронсбергов? Думаю, нет.
Развернуть
В этом разделе мы собираем самые смешные приколы (комиксы и картинки) по теме рассказы (+406 картинок, рейтинг 765.1 - рассказы)